За гуманизм, за демократию, за гражданское и национальное согласие!
Общественно-политическая газета
Газета «Вечерняя Одесса»
RSS

Культура

Инъекция революцией

№136 (9858) // 14 сентября 2013 г.
Сцены из спектакля

На момент написания этих заметок самым ярким спектаклем в фестивальной программе выглядит «Морфий» — постановка Владимира Панкова по одноименной новелле М. Булгакова, представленная московским театром Александра Калягина «Et cetera»...

Одни зрители едва выдержали громыхающее и головоломное (в буквальном смысле) зрелище. Иные не высидели, причем речь о заядлых театралах. Но в целом зал был в восторге. Одесские же режиссеры, которых я спрашивала, комически ежились, клялись: «Никогда не стану колоться!», — либо вопрошали: но ради чего весь этот... цирковой эквилибр?! Хочется ответить в меру моего понимания, оценив достоинства спектакля и отметив его слабости.

Спектакль В. Панкова действительно преисполнен достоинств. Безупречная пластическая выучка, безукоризненное пение вживую оперных партий — драматическими актерами. Ювелирная точность режиссерского рисунка и гибкая податливость актера — идеальной марионетки, в каковой, собственно, и нуждается театр представления. Перед нами театр представления, театр пластической метафоры, театр карнавального гротеска, это несомненно. В данном случае творческий результат адекватен притязанию, замысел находит оптимальное воплощение, талант в постановщике налицо. Опасный талант режиссера-шоумена с преизбытком фантазии. Подобные спектакли — они ведь, как стиль барокко в архитектуре: с первого взгляда — восхищает, со второго — утомляет, с третьего — раздражает, и начинаешь искать духовной составляющей, наличие которой, к примеру, в изысканном ангеле Лоренцо Бернини как-то сомнительно...

Вот и у меня с первого просмотра — смотрела дважды, — возникло ощущение, что пышные, мятущиеся, конвульсивные прикрасы барокко водружены на здание без фундамента. Со второго просмотра вникла: база таки есть, вопрос: насколько основательная?

Ведь первая же пластическая заявка — с притязанием на шок: доктора Полякова (Антон Пахомов), направленного в начале 1917 года на работу в российскую глушь, плотно окружает массовка — символический народ, и народ этот весь в гулаговских ватниках, кирзе и ушанках. Если это заявка на будущее, то при чем здесь земский врач Сергей Поляков?..

Родство интеллигента Полякова с народом-страдальцем заявлено, однако, напрямую: брошенный любовницей доктор заливает душевную рану водярой, а народ ему наливает, затирая при этом своей массой так, что субтильный интеллигент с трудом пробивается из толщи. Это — одно из множества ненавязчивых пластических иносказаний в спектакле. Не столь броское, как, например, другое: постоянно присутствующий на сцене оркестрик... кстати, зачем он здесь? подыгрывать видениям Полякова, в которых является любовница, оперная этуаль? или он вроде античного хора? а может... вот это: «всем сердцем, всем сознанием слушайте музыку революции»? — так вот, оркестр однажды выстраивается в процессию, несущую над головой контрабас, как лакированный гроб, и мы смекаем: раз Поляков прибег к инъекции морфия — смерть его не за горами. Или: над головой оперной дивы народный миманс поводит, словно опахалами, лопатами, напоминая нам о «пролетариате-могильщике»...

...Полякова мучают невралгические боли, и фельдшерица Анна Кирилловна (нар. арт. РФ Татьяна Владимирова) — о, эта русская женская жалостливость, — колет страдальцу морфий. Вкусив эйфорического забвения, юный доктор ищет его вновь, чтобы изгнать из воображения коварную диву, оперную Амнерис. Та, однако, неотступно преследует его своими ариями, не в памяти, так в наркотических галлюцинациях, причем народ ей подпевает.

Но как же преображается на наших глазах этот темный народ, являя множественность ипостасей! Вдруг он сбрасывает ватники, оголяя торсы: мачизм под сермягой, неукротимое буйство, агрессия плоти, чреватая беспределом Стеньки и Емельки! А вот он повязывает на головах белые рубахи, заводя рукава на затылок, и перед нами уже солдаты колониального войска в жарких странах, — расшифровывать ли аллюзию? К финалу повествования народ, изъясняющийся партиями из «Аиды», вообще преобразится в древних египтян — это оправдано галлюцинациями Полякова, видениями Амнерис-возлюбленной, — и последнее превращение выведет историю Полякова в параметры вневременные, намекнув, что данная личная трагедия универсальна, ни от каких революций и властей не зависима, и что все, называемое нами «культурой» и «вечными ценностями», на деле весьма относительно и человека от вселения беса не спасает...

Как в Полякова вселяется бес морфинизма и как он соотносится с бесами, одновременно обуявшими Россию, вот, представляется мне, в чем пафос спектакля «Морфий». Разве «мировая революция» и «воспитание нового человека» любой ценой — не тот же диавольский наркотический дурман?

«Врачу, исцели себя самого»! Главный связующий штрих: Поляков — доктор. Врач: спаситель, податель надежды. И если он — болен нравственно, то что говорить о социуме? И вот тут — гвоздь в кирзовом сапоге этого яркого спектакля. Разберемся, что же досаждает...

Сценография Максима Обрезкова точна убойно, емка до бесконечности вмещаемых смыслов. Сцена по периметру обнесена дощатым забором, из которого выламываются тяжелые скамьи, — все по Булгакову: «Русь — страна деревянная, нищая и... опасная...», — ну, сиречь, по Достоевскому, нашептывающему булгаковским героям в их кошмарах. Скамьи могут стать нарами, операционным столом (на просцениуме расставлены обшарпанные эмалированные ведра — и сельская больница налицо), клеткой, триумфальным помостом, ванной...

Картины деградации Полякова пластически разработаны поразительно. И попробуйте возразить, что-де не по Булгакову: «Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп», — так отмечает герой новеллы свои наркотические ломки, а персонаж Антона Пахомова не единожды — пожалуй, даже избыточно, — блистательно переводит эту словесность на язык телесности, носясь по сцене в спущенных штанах, и поникая, и корчась, и восставая после укола, словно оживляемый Франкенштейн или кодированный зомби. Впечатляет настолько, что и впрямь зарекаешься: «Никогда не уколюсь». А эти мелодекламации, срывающиеся в гротескный рэп!..

Картина человеческого вырождения развернута в эманациях сидящей в интеллигентском сознании «культуры»: арии и хоры из «Аиды» исполняются с изяществом припрятанной иронии, с легким оттенком комментирующего стеба. И отдадим должное отменному меццо Ирины Рындиной — Амнерис. Как и отменной игре Татьяны Владимировой — корявой, стареющей, сермяжной (все — вопреки Булгакову) Анны, с которой Поляков сожительствует ради дозы...

...Имея дело с подобным шоу-театром, я люблю наблюдать в нем математику режиссуры, — меня, подобно одной булгаковской героине, восхищает все, что классно сделано. Вот сцена, в которой Поляков жжет в ведре газету с анонсом «Аиды», — смотрю вторично: ни на йоту отклонения, жест и пауза расчислены до наносекунды. Вот так же актер зажигает спичку, столько же мгновений она разгорается в его руках... у них в «Et cetera», похоже, и спички выдрессированы! Таковы уж тонкости театра представления: вот так когда-то я наблюдала, с какой безупречно отработанной органикой дергается из вечера в вечер в спектакле Жолдака нога Кармен, увлекаемой насильником...

Да, но к чему же весь «цирк»? Что в нем тревожит? А вот что. У Булгакова доктор Поляков повествует нам историю своей болезни через посредника, рассказчика — доктора Бомгарда, в руки которого попал дневник погибшего и который решил опубликовать записки во всеобщее назидание. Бомгард возник из «Записок юного врача», он несет в себе то лучшее, что было в русской интеллигенции, — долг и честь: его жизнь — это «боевой пост, где я один без всякой поддержки боролся с болезнями, своими силами, подобно герою Фенимора Купера, выбираясь из самых диковинных положений»...

В спектакле Владимира Панкова подобное начало не противопоставлено центральному герою — тоже врачу. Сергей Поляков здесь — центр вселенной, и он безволен, он податлив пороку, он лишен мужского начала, он несамодостаточен, он, в конечном счете, не вызывает уважения. И напрашивается у меня, в соотнесении Полякова с гулаговским ватником, формулировка сверхзадачи спектакля: вся эта революция с последующим ГУЛАГом оттого и стала возможной, что русская интеллигенция — говно, как сформулировал В. И. Ленин...

Так ли это, дискутируйте сами. Во всяком случае, ломки мучают нас до сего дня. И наши хирурги-спасители превратились в мародеров. Кто объяснит — почему?..

Тина Арсеньева



Комментарии
Добавить

Добавить комментарий к статье

Ваше имя: * Электронный адрес: *
Сообщение: *

Нет комментариев
Поиск:
Новости
18/10/2017
В официaльном Твиттер-aккaунте «Укрзaлiзницi» сообщили, что с 10 декабря запускается международный поезд Одессa—Перемышль. Ожидaется, что он будет пользоваться популярностью у одесситов...
18/10/2017
Погода в Одессе 20—26 октября
18/10/2017
В девятиэтажном доме на ул. Шишкина произошел пожар в лифте, в котором находилась женщина. Лифт застрял на третьем этаже...
18/10/2017
У парламента началась акция протеста представителей различных общественных организаций и политических сил. На улицы, по предварительным оценкам, вышли несколько тысяч человек...
11/10/2017
По поручению городского головы Геннадия Труханова, коммунальным предприятием «Муниципальная охрана» взят под круглосуточную охрану памятник архитектуры «Доходный дом А. П. Руссова» по ул. Садовой, 21...
Все новости



Архив номеров
октябрь 2017:
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31


© 2004—2017 «Вечерняя Одесса»   |   Письмо в редакцию
Общественно-политическая региональная газета
Создана Борисом Федоровичем Деревянко 1 июля 1973 года
Использование материалов «Вечерней Одессы» разрешается при условии ссылки на «Вечернюю Одессу». Для Интернет-изданий обязательной является прямая, открытая для поисковых систем, гиперссылка на цитируемую статью. | 0.013