|
|
   |
Декабрь. 1941 год. Южное Подмосковье. Рассветное утро. Только что брошенный, сожженный оккупантами райцентр. Еще дымятся-догорают остатки жилья и подворья. На улицах — одинокие погорельцы, техника, оружие, армейский хлам. Два подростка в рванине бегают от мотоцикла к пожарищам, ковыряются у одного, другого. На площади, переходя от остатков дома к дому, появляется пара неведомых чудищ: огромные рыже-мышиной масти лошади.
Слоняются, низко наклонив головы. Не владимирские гладкие битюги и не черниговские тяжеловозы, а загадочные бродячие чужаки — иностранцы. Прямые, словно телеграфные столбы, слоновьи ноги: ни суставов, ни бабок, ни лодыжек. На этих высоких опорах корпус — большая круглая цистерна в покрытой шерстью коже, заканчивающаяся (без крупа) с одной стороны хвостиком-щеткой, как у жеребенка, с другой — широченной шеей без гривы с головой-чемоданом, у которого торчат уши. С голодухи шастают и по садам-огородам, подбирая листья, подернутую снегом траву, обгрызают деревья. В поисках корма все идет в дело: мусор, бумагу уплетают за милую душу.
Пацаны-подростки, удивляясь и радуясь такому везению — неведомым тварям-великанам, бегают за ними. Стали собирать и подбрасывать бумагу из разных упаковок. А когда узнали, что взорвана типография, рванули туда и, притащив охапку печатной продукции, стали щедро угощать брошенных бездомцев. Попали газеты и последних выпусков с карикатурами на Гитлера. Коняги, несмотря ни на что, переминаясь с ноги на ногу, с удовольствием уминали щедрое угощение, благодарно пофыркивая, отвечали ребятам поощрительным киванием голов.
Дед Иван, бывший в плену у немцев в первую мировую, рассказал, что такие коняги и раньше служили врагу буксиром в российском бездорожье.
...Кони пропали внезапно и бесследно. Так и не сбылась мечта ребят-сорванцов искупать в Дону удивительных коней, а коням испить Дон. «Голодуха, брат, голодуха...»? Не верю.
Владимир Митюшкин, участник Великой Отечественной войны, один из этих пацанов. 1941—2010 гг. Епифань — Одесса