|
|
   |
Ушел из жизни художник Юрий ЕГОРОВ. Болезнь, приведшая к трагическому финалу, застигла его у мольберта, 82-летний художник продолжал работать до последних дней. Яркую страницу вписал он в художественную жизнь Одессы. В нем, современнике и соотечественнике, многие коллеги и искусствоведы видели живого классика, а его марины считали весомым вкладом в развитие форм художественного видения…О Юрии Егорове — художнике и человеке — сохранится добрая и благодарная память в сердцах многих его товарищей по живописному цеху, друзей и почитателей его таланта. Редакция «Вечерней Одессы» выражает глубокое соболезнование родным и близким покойного. Гражданская панихида состоится 16 октября в 10.00 в помещении Одесской организации Национального союза художников Украины (Торговая, 2).
Сегодня мы публикуем по согласованию с автором статью Евгения Голубовского, увидевшую свет в «одесском» выпуске журнала «Октябрь» в 2005 году.
ВСПОМНИМ старый анекдот о глобусе и вечном эмигранте, не находящем точку в мировом пространстве, куда бы уехать, и пришедшем в ОВИР за еще одним глобусом.
Так вот и на том, другом, глобусе, увы, ни этот скиталец, ни мы с вами не обнаружим море Юрия Егорова. Да, пролив Лаперуза есть, Баренцево море — пожалуйста, а море Егорова как будто исчезло в Бермудском треугольнике. И осталось лишь на десятках картин, запечатлевших его знойным летом и пасмурной осенью, всегда напряженное, как струна, море, изогнувшееся под собственной тяжестью, плотное настолько, что лодки и корабли живут в нем своей, особой жизнью. И только бесконечная надежда, только бесконечная отмашка флажками — «Скоро отправляемся».
Есть море Айвазовского и тысяч подражателей этого великого романтика. Есть море Максимилиана Волошина — гостеприимное и радостное, зовущее всех в Дом поэта. И наряду с ними, поверьте, уже как живая классика существует море Егорова.
В одном с нами городе десятки лет трудится, не побоюсь этой формулы, «живой классик». Всегда ли Юрий Егоров был таким? Нет, к работам послед"них десятилетий он шел дорогой поисков, перепадов, открытий.
Мы познакомились почти полвека тому назад. За плечами Юрия Николаевича было уже военно-авиационное училище (окончил в 1945 году), затем лучшие тогда в стране художественные вузы — Академия художеств и «Мухинка», в Ленинграде сразу был принят в Союз художников СССР, но там не остался, а уехал в солнцем расплавленную Одессу. Где и нашел себя, свой стиль, почерк.
Трудно даже поверить, что он родился в таком далеком 1926 году, в таком далеком от Черного моря Волгограде. И потому, что он душевно молод и сегодня, и потому, что стал одним из символов молодой, подчеркну — авангардной Одессы.
А БОЛЕЕ СОРОКА лет назад — мы уже были знакомы — в какой-то осенний день я встретил его на Пушкинской, возле Музея западного и восточного искусства. В руках он нес два небольших холстика. И на вопрос: что это? — ответил, что Худфонд предлагает ему писать очередной... «Залп «Авроры», но он предпочитает делать дешевую, но честную работу и пишет сказки для детских садов.
Представьте, это были действительно не «фондовские халтуры», а изящно, по-билибински написанные сказочные мотивы. Точнее, возникала ассоциация даже не с Иваном Билибиным, а с Михаилом Врубелем, чьи работы в те годы вдохновляли Юрия Егорова.
Мы договорились, что я зайду как-нибудь к нему в мастерскую. Он дал адрес. Помню свою оторопь. Я поднимался по крутой лестнице в доме художника Е. Буковецкого в мастерскую, которая принадлежала Петру Нилусу, где Иван Бунин написал «Сны Чанга». Остановился на втором этаже, у окна и на подоконнике увидел десяток небольших великолепных артонов — острых, мастер"ских, сезаннистых.
Чуть позднее я спросил Юрия Николаевича, чьи там лежат картины.
— До меня здесь работал Николай Шелюто, это его работы двадцатых годов, пока Союз художников всем не попытался переломить хребты. Но в Одессе это оказалось не таким простым делом. Мастера, как в спасение, ушли в продолжение традиций южно-русской школы, одесского импрессионизма. И так выжил, стал настоящим мастером не только Николай Шелюто. Но и мой уже одесский наставник — Теофил Борисович Фраерман...
А потом я смотрел с восторгом северную сказочную сюиту Юрия Егорова, его натюрморты со свечами и наш город, который под кистью живописца становился гриновским Зурбаганом...
УДИВИТЕЛЬНЫЙ ПУТЬ пройден Юрием Егоровым за эти полвека: от Блока и Грина до Заболоцкого и Сезанна. Как много на этом пути было искушений! Но художник не поддался им. И его «Солдаты Октября» 1957 года, изможденные, худые, не ведающие, куда ведет их путь, без Бога (в этом отличие от Блока!), были не пафосной картиной, столь привычной в те годы, а одной из первых попыток сказать правду о р-р-революционной романтике.
Потом последовала серия «Водолазов». Мастера — а Егоров к тому времени уже, безусловно, был мастером — больше всего волновало слияние содержания и формы — сочетание металла и воды, живого человека и мертвого тела корабля.
Вспомнил, что несколько дней назад услышал анекдот, нынешний, не тогдашний. Однако так созвучный тому, чем занимался Юрий Егоров. С корабля спустили водолаза. Он что-то проверил и кричит наверх: «Поднимайте!», а с корабля увещевают: «Куда поднимать, зачем, мы сами, видишь, тонем!».
Нет, не знал Юрий Егоров тогда подобных анекдотов, но как бы предчувствовал, предугадывал. И его водолазы — не герои советской эпохи, а пахари моря, чей нелегкий труд можно оценить лишь в килограммах металла, одетого ими на тело. Нет, ни за «Солдатов Октября», ни за «Водолазов» не получал Юрий Егоров знаков отличия. Искусствоведы «в штатском» почуяли в этих работах что-то глубоко не свойственное так называемому социалистическому реализму.
И все же Егоров ушел даже от того — эзопова — языка. Он стал писать со всей открытостью, со всем напряжением чувств город и море. Вернее, стихию города и стихию моря. Его обнаженные девушки на фоне морской пены и бесконечной водяной параболы казались еще беззащитнее, а море еще мощнее. Он научился и, главное, научил своих зрителей ценить в природной материи стихийную силу, я бы сказал — тяжесть вод.
Как-то я разговаривал об одесской школе с замечательным скульптором, увы, недавно ушедшим от нас, Николаем Степановым.
— Я как-то услышал разговор на одной выставке, — пересказывал мне Коля, — где зрители удивлялись: почему Егоров из года в год пишет море, пишет загадочный символ: «Скоро отправляемся»?.. А я хотел их спросить: а почему они не выясняют у дерева, почему из года в год оно наращивает ветви, почему мир Божий сквозь все катаклизмы продолжает существовать и радовать нас своей красотой?..
Может быть, Николай Степанов понял и определил в творчестве Юрия Егорова главное. Даже не то, чьим заветам он привержен, не то, что он человек думающий, читающий, размышляющий, а то, что он ощущает себя частью тех стихий, которые воссоздает своим творчеством.
У Черного моря за тысячелетия было много наименований. Понт Евксинский, Киммерийское, Скифское, Таврическое море. Кто знает, быть может, в следующем тысячелетии на картах мира у широт Одессы появится скромная надпись — «Море Юрия Егорова».
Евгений ГОЛУБОВСКИЙ.
Фото Олега ВЛАДИМИРСКОГО.