|
|
   |
С главой Верховной Рады IV созыва мы встретились на утро после позднего возвращения из региона. Я ощущала, что просто не выдержу без чашки кофе, а Владимир Михайлович выглядел бодрым и подтянутым.
— Слышала, у Вас каждое утро начинается с заплыва в бассейне...
— Да, но уже месяц я этого не делал, поскольку у меня было кровоизлияние в глаз и врачи мне запретили. Но со следующей недели я продолжу тренировки. Уже в эту субботу играл в футбол.
— Кстати, о футболе. Где и с кем Вы играете?
— В спорткомплексе Технического университета, раньше он назывался Автодорожный. Члены нашего футбольного клуба — люди разных профессий, разного возраста. Уже 15 лет вместе играем.
— А сколько живете в Киеве?
— Тридцать пять. В 1973 году приехал в Киев учиться. До этого я дальше районного центра не был. Лишь несколько раз учителя возили, как лучшего ученика, на областные Олимпиады. А здесь я сразу попал в такой огромный город, не знал, куда идти. Поэтому шел по троллейбусным проводам в Приемную комиссию.
— Расстояние не казалось большим?
— Нет! Приехал в шесть часов утра на ночном автобусе, на который меня посадили родители. Как сейчас помню, это стоило 4 рубля 75 копеек, из тех 25 рублей, которые они дали мне на дорогу. Такси я боялся — у нас в селе говорили, что нельзя садиться в такси, ограбят. Долго не решался расспросить людей, как попасть к университету... Потом — решился. Прохожие указали на троллейбус. Но я не знал, как приобрести билет на троллейбус, поэтому пошел пешком. Дошел и постучал в массивную дверь Красного корпуса университета имени Шевченко.
— Вы сказали, что родители Вам дали в дорогу 25 рублей. Но ведь у Вас, как и у каждого студента, были определенные проблемы. Родители Вам еще как-то помогали?
— Конечно. Давали яйца, сало, жареную утку. Я на первом курсе старался каждую неделю поехать домой. Тянуло меня домой. Я хотел напиться воды из колодца, не мог пить воду из-под крана. Потом привык... И, понятно, что не только ностальгия тянула в село, но и голод гнал.
Потом уже, после первого курса, поехал в строительный отряд в Казахстан, заработал 1000 рублей — стало жить уже легче. К тому же, со второго курса я начал работать, устроился дворником в детский садик. Потом пошел на повышение — работал сторожем. Тогда уже в материальном плане я стал абсолютно независимым от родителей.
— Правда, что до начала политической карьеры Вы успели усвоить много ремесел? Например, видели, что корову доить умеете.
— Да, я и каменщик, и штукатур, у меня есть соответствующие документы...
Когда был в аспирантуре, потом в докторантуре, бегал по нескольким работам. Особенно в голодный период после 91-го года. Я тогда был доцентом университета, зарплата обесценилась, да и ту мелочь задерживали. Приходишь в кассу — стоит гигантская очередь, а зарплаты нет. Но у меня крепкое воспитание, отец привил, что мужчина, несмотря ни на что, должен заботиться о семье. Так что в начале 90-х я «грачевал»...
— А сейчас что-то можете руками сделать?
— В последнее время единственное, что ещё делаю, каждый год картофель копаю у родителей, у тещи и переношу ее в мешках к хранилищу.
— Ваши дети, как и дети большинства успешных людей, избежали это время скитаний и поисков — это плюс или минус? Нужны ли такие испытания человеку?
— Конечно, нужны. Только так начинаешь понимать, чего стоит кусок хлеба. Я никогда не разрешал себе сбросить кусок хлеба на пол. Всегда подниму, когда вижу, что он где-то лежит просто так. К этому приучил и детей. Хотя понимаю, что они живут в другом измерении, в других условиях, у них другая жизнь. Но я считаю, что когда человек знает, как работать, знает цену хлебу, он в жизни не потеряется.
До сих пор, несмотря на усталость и занятость, берусь стирать свою спортивную форму, гладить костюм.
— Это Вы делаете сами?
— Да, я это делаю сам и никогда не разрешаю это делать жене. К самообслуживанию приучил и детей. Дети должны становиться самостоятельными как можно раньше.
— Говорят, в детстве мама привязывала Вас за ногу к кровати...
— К дереву. Это была такая общепринятая практика в селе. Не было же кому оставаться с детьми, пока родители работали. Что-то там оставят покушать, привяжут к дереву, и ты себе там ползаешь, найдешь себе как-то червячка... А только поднялся на ноги — прут в руки, и пасти гусей.
— Вы, как и большинство ровесников, выросли в бедности. Какое из маминых блюд — простых, но вкусных — до сих пор Вам вспоминается?
— Картофель с подтравкой, как она у нас называлась. Но она должна дойти в чугуне в печи. Деруны с творогом. Голубцы с картофелем. Домашняя кровянка. Домашняя колбаса с картофелем. Всю жизнь я помню хлеб, здор — свиной жир — и чеснок.
— А сами дома к плите подходите? Или это исключительно владения жены, или какой-то ее помощницы?
— Помощницы у нас нет. Если очень уж захочу есть, и нет бубликов, сухариков и кефира, то могу себе что-то приготовить. Моя жена демонстрирует чудеса кулинарии и очень любит готовить. А единственное, что я делаю, — покупаю ей кулинарные книги. У нас очень много кулинарных книг. Каждый раз с книжного базара на Петровке я привожу ей новую, хорошо иллюстрированную книжку.
Но когда нужно что-то помочь — нарезать, принести из огорода — я это делаю. Хотя и без большого желания. Но вы же понимаете — с семьей надо дружить.
Мы же стыдимся демонстрировать свои чувства. Кстати, наше воспитание привело к тому, что мы боимся настоящих чувств. Нас всегда мобилизовывали на войну, на революцию, и мы переносили это на свои более личностные отношения. Открытость, искренность у нас рассматривалась как слабость. Нельзя эти фронты, войны, противостояния переносить на личное. И мы от этого раньше умираем. Казалось бы, очень просто каждое утро сказать жене — «Спасибо за то, что ты у меня есть». Но сколько усилий надо, чтобы это предложение сказать.
В каждом возрасте каждый должен видеть красивое. Для меня жена не изменилась. Несмотря на то, что мы в браке с 80-го года.
— Вы один из немногих политиков, кто сохранил свой брак так долго.
— Да, мода на моделей на нашу семью не перебросилась. Моя жена и дети — это на самом деле мой тыл. Будь я двадцать раз неправ, они всегда меня поддержат, а потом сделают замечание наедине. Я могу это не воспринимать, возражать, не соглашаться, но потом окажется, что они правы.
Расспрашивала
Ирина МАРЧЕНКО.