|
|
   |
Портрет
НАТАЛИЯ ТЫРМОС. Домашние и друзья звали ее Тасей. Из рассказов дочери, из фотографий и документов семейного архива складывается образ женщины неординарной. Она была умна, своевольна и решительна. Получила хорошее воспитание и образование. И не то, чтобы красавица по общепризнанным канонам, отличалась Тася особой какой-то привлекательностью. Имела необычный, нежно-оливковый оттенок кожи, который популярный в ту пору в одесских домах портретист Евгений Буковецкий называл «греческим». О портрете «студентки Наташи» кисти этого живописца и о судьбе оригинала у нас и пойдет речь.
Я почему взяла «студентку Наташу» в кавычки? А потому, что так обозначено одно из двух действующих лиц пьесы «Неоконченный портрет», которую в конце 70-х или в начале 80-х годов написала она сама, Наталия Тырмос. Второе действующее там лицо — «Буковецкий Евгений Осипович, художник». Пьеса короткая, сюжет ее незамысловат. Художник, пишущий молодую женщину, явно увлекся моделью, и она решает прекратить визиты в его студию. Буковецкий настаивает на еще двух, по меньшей мере, сеансах — надо, мол, дописать кисти шали, кое-что поправить. Наташа непреклонна: завтра она пришлет мужа, тот заплатит за работу и заберет ее, как есть, неоконченной. Но обиженный художник продать портрет решительно отказывается и оставляет его себе.
Вряд ли то, что Наталия Иосифовна Тырмос полагала пьесой, могло привлечь постановщика: там нет характеров, нет драматургии, и много однотонного говоренья. Однако текст этот интересен как документ, как свидетельство времени, вернее, времен: и того, в котором происходит действие пьесы, и того, в какое Тася этот текст пишет. У нее же там все реально: имена героев, адреса, даты. Пожалуйста: «Мастерская художника Буковецкого на улице Княжеской №27. Год 1925». Значит, студентке Наташе 20 лет. И она только что вышла замуж за человека, с которым знакома была с детства, с которым связано ее первое увлечение...
Княжеская, 27 — этот адрес историкам и краеведам Одессы хорошо знаком. Там собирались на свои «мальчишники» известные представители одесской богемы. Да, только мужчины, женщин на свои веселые вечеринки они обычно не приглашали, разве что какая-нибудь неместная знаменитость явится с женой. А особенно интересен исследователям дом Буковецкого тем, что в нем бывал, и даже нашел пристанище перед эмиграцией Иван Алексеевич Бунин, близкий друг хозяина. Это здесь в 1918 году он писал свои «Окаянные дни», долгое время запрещенные в Союзе: «...день и ночь живем в оргии смерти. И все это во имя «светлого будущего», которое будто бы должно родиться из этого дьявольского мрака...».
Валентин Катаев в одном из поздних (и лучших) своих произведений — «Траве забвенья» вспоминает, как приносил сюда на суд мэтра свои первые рассказы: «Все это бурное, ни на что не похожее, неповторимое время Бунин прожил в Одессе на Княжеской улице в особняке своего приятеля, художника Буковецкого, который предоставил писателю весь нижний этаж — три комнаты, куда я приходил всякий раз, испытывая невероятное волнение, прежде чем позвонить с черного хода.
Обычно мне открывала нарядная горничная на французских каблучках, в накрахмаленной наколке и маленьком батистовом фартучке с кукольными карманчиками.
Она была предоставлена в распоряжение Бунина вместе с комнатами и разительно не соответствовала той обстановке, которая царила в городе, в России, в мире...».
Там же, в специально обустроенной для него на чердаке студии жил еще один близкий друг хозяина — Петр Александрович Нилус, внук генерала войны 12-го года, один из основателей Товарищества южнорусских художников. Его называли «поэтом в живописи», и это о студии Нилуса писал в «Снах Чанга» Бунин:
«Темнеет, камин полон раскаленными, сумрачно-алыми грудами жара, новый хозяин Чанга сидит в кресле. Он, возвратясь домой, даже не снял пальто и цилиндра, сел с сигарой в глубокое кресло и курит, смотрит в сумрак своей мастерской. А Чанг лежит на ковре возле камина, закрыв глаза, положив морду на лапы...».
У меня давно, с молодых лет застряли в памяти эти две строчки:
Что ж! Камин затоплю,
буду пить...
Хорошо бы собаку купить»,
но вот откуда они, чьи — никак было не вспомнить. Спасибо, сейчас подсказала дочь Таси, Валентина, с которой мы познакомились и подружили в Израиле: это из стихотворения Бунина «Одиночество», написанного тогда же в Одессе и посвященного Петру Нилусу. Их, писателя и художника, дружба длилась много лет. Известно, что весной 1902-го Нилус и Бунин (из того же дома Буковецкого, кстати) вместе отправились на корабле в Ялту, где Нилус намеревался написать портрет Чехова. Сеансы состоялись, однако портрет остался недописанным (еще один неоконченный портрет?!).
Особняк на Княжеской еще какое-то время сохраняется островком уходящего в прошлое мира. На своих местах оставались картины французских и русских мастеров, панно, гравюры, греческие вазы, керамика XVII века. Широкая лестница, что вела на второй этаж, в мастерскую художника была все так же ухожена. Однако хозяину теперь не до «мальчишников», да и друзья далече. Нилус и Бунин давно в Париже, и у каждого своя, далеко не легкая жизнь. Буковецкий по-прежнему пишет портреты горожан и музицирует, иногда — вместе с Александрой Митрофановной, женой. Но скучает по прошлой жизни, по друзьям, с которыми развела судьба:
«Мы ведь связаны очень длинной цепью, и можем далеко удаляться друг от друга, но ее никогда не разорвать...» — объясняет он в пьесе «Неоконченный портрет» своей юной модели. Ведь это сюда, в огромную мастерскую Евгения Буковецкого вошла однажды зимним утром 1925 года студентка Наташа. В руках у нее свежие хризантемы, с ними и станет писать ее художник. Правда, белые цветы на портрете можно признать хризантемами разве что условно...
Евгений Осипович и Наташа разговаривают о Нилусе, о Бунине: каково им на чужбине среди бедствующих русских эмигрантов. В Париже Бунин много раз бывал прежде и «очень любил этот город великих революционных традиций», отмечает Буковецкий. — «Но сейчас впечатление о Париже повергло его в ужас — Париж, одетый в черное, Париж в глубоком трауре». На вопрос Наташи, почему в трауре, объясняет, что это «следы империалистической войны». Мелькают имена Шаляпина, Плевицкой, Вертинского, Милюкова, Родзевича и других соотечественников, с которыми встречался за рубежом Иван Алексеевич. Папка с набросками Нилуса и письма из Парижа от Бунина — «всего 4 за 5 лет», сетует художник, — лежат на журнальном столике рядом с диваном, где устроилась модель.
«Бунин приехал ко мне в 1918 году, уехал через год, в 1919 году, — рассказывает Буковецкий в пьесе. — Я уступил ему свои нижние комнаты, а когда уехал Нилус, Иван Алексеевич перебрался в его студию. Я тогда писал его. Я очень нежно и крепко любил его, несмотря на наши расхождения идеологического порядка. Но, тем не менее, я не поддался его стремлениям заставить меня уехать. Я — художник, русский художник и я принял революцию без страха. Я бы никогда не смог жить на чужбине».
«Вы сделали правильно, что не уехали, Евгений Осипович», — следует реплика «студентки Наташи».
Такой вот монолог двух «патриотов отечества», уже прочно и надолго советского, якобы звучит в дни, набирающие окаянства!
Напомню, что писана пьеса спустя полвека после того, как был написан портрет. И уже не юной студенткой, а профессиональным адвокатом в отставке. К тому времени вдовой, женщиной, жизнью битой и ломаной, прошедшей сталинскую тюрьму и ссылку как «японская шпионка», чудом выжившей в оккупированной Одессе, где погибли ее мать и сестра... Так что в просоветскую ориентацию героев пьесы «Неоконченный портрет», ох, не верится — это явная мимикрия, она от поздней Таси, постаревшей и умудренной горьким жизненным опытом!
Белла КЕРДМАН.
Реховот (Израиль).
(Продолжение следует).