|
|
   |
Что же представлял собой Городской сад в конце градоначальства Дюка? Некоторое представление об этом дает описание из «Опыта истории Новороссии», составленного протеже герцога де Ришелье, Габриелем, бароном де Кастельно и Орос, известным в России как маркиз де Кастельно, в 1810-е годы. «Этот сад, — пишет французский исследователь, — обрамляла чугунная решетка. Он был достаточно вместительным для города, в котором все зажиточные люди имели собственные дачи в городской черте. Обращает на себя внимание одна особенность, присущая, очевидно, только этому саду — помимо декоративных деревьев, в саду произрастают и фруктовые, обильно плодоносящие каждый год». Вероятно, речь идет об абрикосовых, вишневых и шелковичных деревьях, культивированных самим де Ришелье. Впрочем, постепенно декоративные породы вытесняют плодовые. Так, армянский католикос Тавриды Минас Бжкянц (Минай Медичи) издал в 1830 году в Венеции путевые заметки, в которых, между прочим, упоминается и Одесса, в каковом описании есть такая фраза: «Прекрасен общественный сад в центре города, лишенный фруктовых деревьев».
Блистательно, как бы на мгновенье опережая Пушкина, повествует об «Одесском саде» будущий декабрист, а тогда юный гардемарин Н. А. Чижов (1823):
«Мы входим в сад, и волшебное зрелище поражает наши взоры: воображаешь, что все народы собрались здесь наслаждаться прохладой вечерней и ароматнейшим запахом цветов. Рослый турок (...) предлагает вам вкусный напиток азийский, между тем, как миловидная итальянка, сидящая под густой тенью вяза, перенесенного с берегов Волги, подает вам мороженое в граненом стакане (...). Толпы гуляющих беспрестанно встречаются с вами. Единоземец великого Вашингтона идет подле брадатых жителей Каира и Александретты; древний потомок норманнов с утесистых скал Норвегии, роскошный испанец с берегов Гвадалквивира, обитатели Альбиона, Прованса и Сицилии собрались, кажется, чтобы представить здесь сокращение вселенной (...). Можно сказать, что в России нет другого места, где бы мы нашли подобное зрелище (...)».
Немного позже у Казенного сада — как у средоточия общественных гуляний — появляется соперник в виде Приморского бульвара. Тем не менее, значимость их остается почти равнозначной на протяжении многих десятилетий, о чем упоминает Н. А. Авдеева (1832—1842), а британский путешественник Роберт Лайелл, посетивший Одессу еще до сооружения бульварного ансамбля (1823), пишет: «Будучи расположенными в центре города, городские сады очень украшают его и являются для жителей Одессы источником удовольствия. В субботние вечера, в теплое время года, они становятся местом гуляний, в которых участвует множество людей разных национальностей, одетых в самые разнообразные костюмы и говорящих на разных языках. Военный оркестр оживляет эти собрания, на которых присутствует к всеобщему воодушевлению сам генерал-губернатор. Парки эти не очень обширные; они ухожены и содержатся в порядке, но аллеи слишком узки». Вероятно, ирония Пушкина по поводу стихов В. И. Туманского, каковой более чем восторженно «сады одесские прославил», была всё же несколько чрезмерной.
ИТАК, УЖЕ в самые первые эпохи существования Городской сад определил свое функциональное назначение как место общественных гуляний и увеселений. В свою очередь, подобная ориентированность предполагала явление музыкальных развлечений и, так сказать, предприятий общепита. Как видно из текста Н. А. Чижова, здесь производилась реализация мороженого и кофе. Р. Лайелл говорит и о военном оркестре. Известно, что подобные музыкальные коллективы исполняли на общественных гуляниях не только и не столько военные марши, сколько попурри из самых известных опер, впоследствии — оперетт, народные танцы и песни. Военные капельмейстеры, как правило, сами создавали всевозможные польки, галопы, попурри и прочие мелкие музыкальные формы.
В 1831 году известный уже в пушкинские времена ресторатор и кондитер Герман Кель (ГАОО, ф. 4, оп. 1А, д. 280 и др.) взамен существовавшего с давних пор деревянного павильона, который он же арендовал у города, устроил в саду, под надзором архитектора Г. И. Торричелли, каменную кофейню (ГАОО, ф. 59, оп. 2, д. 324 на 151 листе). Угол этой кофейни, ее полотняный навес, выносные столики и почтеннейшая публика, расположившаяся в тени, видны на гравюре Карло Боссоли 1837 года. Что касается старого павильона кофейни, то он, судя по всему, существовал еще со времен де Ришелье. В противном случае его бы не отдали Келю на слом совершенно безвозмездно при строительстве нового сооружения.
В 1822-1823 годах Кель содержал кондитерскую лавку в доме графини Ржевуской на углу Греческой и Ришельевской улиц. В 1832 году Кель с напарником Катани (в местной газете они именовались совладельцами «шоколадной фабрики») устраивали в Городском саду так называемый «Вокзал», по образцу столичных, а с 1834-го Келю разрешили давать здесь зимою балы. Летом он организовал гулянья в Ботаническом саду, в котором по другому контракту с городом тоже выстроил павильон. Как сообщается в «Одесском вестнике», развлечения эти были, разумеется, платными, причем специально приглашался профессиональный музыкальный коллектив из Богемии «Бергкнаппен». Упоминавшаяся элитарная кондитерская лавка много лет находилась на Ришельевской, перебираясь из дома в дом (Ржевуской, Андриянского, Эйнара) на ее пересечении с Греческой улицей. В 1852 году Кель передал ее сыну, тоже Герману.
Тем не менее, кофейня Жана-Батиста Каруты на бульваре с самого начала и постоянно составляла Келю серьезную конкуренцию, уже хотя бы по самому своему приморскому местоположению. Мало того, Каруте дозволялось устраивать фейерверки над обрывами бульвара, а Келю нет — поскольку крытые дранкой ближайшие к Городскому саду дома могли возгореться. Короче говоря, Кель терпел серьезные убытки, и хотя ему продлевали срок бесплатной эксплуатации кофеен в Городском и Ботаническом саду, каковая продолжалась в общей сложности 11 лет, он так и не сумел получить той выгоды, на какую рассчитывал, вложив в означенное предприятие не менее 14 тысяч рублей собственных и заемных денег.
Продолжение. Начало в номерах
за 30 ноября, 7 декабря.