|
|
   |
Эту старушку в больших роговых очках, в светлом клетчатом платке и старенькой шубейке я заприметила сразу. Улыбаясь, она все отказывалась сесть, хотя в трамвае не раз ей место уступали.
— Спасибо! Спасибо! — улыбалась она. — Сидите-сидите, я, вот видите, еще бегаю. А у вас же и работа, и дети. А в транспорте еще настоитесь — дай вам бог долгой жизни.
Наконец, молодой человек «уговорил» ее — просто поднялся и встал рядом. И старушка сдалась. Усевшись поудобнее и все так же, вроде бы даже застенчиво, улыбаясь, обеими руками прижимала к себе прозрачный пакет с мандаринами.
— Накупила вот, пенсии не пожалела, — похвалилась рядом сидящей женщине. — Аж два кило взяла. Все же по двенадцать, а не по двадцать пять — тридцать гривен. Моя знакомая тоже на «Привозе» вчера брала, так говорила, что хорошие, сладкие. И продавец, — охотно рассказывала она внимательно слушавшей ее соседке, — оказался таким хорошим, вежливым, все мамой меня называл. И даже гривну уступил, так что тридцать за два кило «с хвостиком» вышло. Порадую внуков. Нечасто им перепадает что-то вкусненькое. Отец их другую семью завел, пусть Бог ему простит, — перекрестилась старушка, — мама их, дочь моя, работает у хозяина, а он не очень-то щедрый. Но как-то перебиваемся. А у младшего, у Сашеньки, послезавтра день рождения, шесть лет ему будет, в школу скоро.
Словоохотливая старушка почти всю дорогу щебетала, радуясь, что такую удачную покупку совершила, что такой вкусный подарок внукам везет.
Оказалось, выходить нам на одной остановке. Старушка, — к тому времени я уже знала, что зовут ее бабушка Вера («Я так привыкла, без отчества», — настояла она), что к дому идти ей еще добрых два квартала. И тут случилась беда: хлипкий полиэтиленовый кулек не выдержал — мандарины посыпались на тротуар. Благо, что не на проезжую часть, дорогу мы успели перейти. Кинулись мы подбирать ярко-оранжевые шарики-мандарины. Подключилась и проходившая мимо девушка. Как говаривала моя мама: «Лучше бы я этого не видела!» Ни одного целого мандарина! Все с пятнами гнили, а то даже и с плесенью на них же.
— Куда ж вы смотрели, бабушка?! Почему не проверили?! — начала журить старушку наша добровольная помощница.
— Он такой вежливый был, мамой меня называл, — растерянно и уже со слезами на глазах повторяла старушка. — Я и поверила. Как же не поверить?.. Это ж грех какой взял он на себя, ах ты, Боже мой, — причитала она. — То-то брал он мандарины только там, возле себя, а не в центре прилавка. А тут были мандаринки красивенькие, — высказала запоздалую догадку бабушка Вера. — Ну как же так можно? Он же меня мамой называл, — в который раз повторяла она, чуть не плача. — Ведь накажет его Бог.
...Ненавижу скандалы. Не умею драться. Но тут мне захотелось вернуться на «Привоз», найти того продавца (бабушка Вера сказала, что стоит он «со стороны Преображенской») и влепить ему пощечину. За бабушку Веру, за ее внуков, за спекуляцию словом «мама»: в той стороне, откуда он привез мандарины, женщин, особенно пожилых, чтут, детей любят и жалеют, а слово «мама» — святое для всех.
Мария Жукова