|
|
   |
Свеженькие премьеры: две постановки «по мотивам». Не какая-то новоявленная графомания, а классика! «Олеся» А. Куприна — в Одесском театре кукол. «Мещанин во дворянстве» Ж. Б. Мольера — в Одесском ТЮЗе им. Ю. Олеши.
Обе постановки — из разряда экспериментальных. Но читатель, надеюсь, в курсе позиции автора этих заметок: «новое» — не синоним «лучшего», да и, зачастую, на поверку, это — «забытое старое». В нашем же случае весь секрет в том, что одесские театральные новации так и рассчитаны: на молодых, которые даже спектаклей эпохи «развитого социализма» помнить никак не могут.
Лично мне глубоко противна эта репетиловщина: восторженно разевать рот на нечто в искусстве лишь потому, что оно — «ново». Мне другое интересно: «новые» ли тут формы или «рутинные» — что они меняют во мне самой? Какие старые истины я внезапно увижу под новым углом зрения, в таком ракурсе, о котором и не помышляла? Стану ли я после просмотра спектакля умнее, сложнее? Приму ли переживания сценических персонажей как свои собственные, примерю ли на себя?
Что же, на мой взгляд, должны бы в наше время предложить театры своим поклонникам? Зрелище, способное соперничать с телевизионными и концертными шоу, — да, желательно... но необязательно. Известна истина: вышел человек, расстелил коврик — и начался театр. Так в чем же тогда дело?
А дело — в смыслах. Дело — в глубине постижения вещей. В личностном росте. Если система — человек, театр — не усложняется, она деградирует. Избитая, вроде, мысль. Только вот почему-то далеко не всегда применяемая на практике...
«ОЛЕСЯ» по А. Куприну: постановка Ивана Урывского. Третий на моей памяти «эксперимент» молодого режиссера. Молодость — не индульгенция. Андрей Тарковский в 34 года снял шедевр «Андрей Рублев». Но и гений — не ориентир. Да случаются и «поздние» гении. Не зря присловье есть: никогда не говори «никогда».
К положительным качествам постановки (художник — Анастасия Пташкина) я отнесла бы ее атмосферу. Создать атмосферу Иван Урывский умеет. Умеет «сделать нам красиво». Имеет некий опыт насмотренности, ну, скажем, у Влада Троицкого, с последующим «и я так могу». Иногда созданный Урывским пластический образ достаточно предсказуем, но всё равно эффектен и даже слегка завораживает. Вот как эта покоящаяся в полумраке куча то ли прелой соломы, то ли прелых овчин, создающая впечатление дикости бытия лесного села, дикости вневременной, онтологической, первобытной, ненарушимой, — и что с того, что я не без ехидцы жду, когда же эта куча зашевелится и что именно из нее появится. Оно и появляется, но таки с сюрпризами: тут вам такая параллельная вселенная, в которой даже сельский горемыка Ярмола (Иван Цуркан) оказывается волком-оборотнем...
Некие косматые сущности, являющиеся из лесной тьмы в качестве такого себе комментирующего — без слов, чисто пластически — праантичного хора, приводят на память новый сезон «Твин Пикс» с его бомжеватыми потусторонними «ассистентами», но да уж ладно, главное, «сущности» Урывского тоже исправно поддерживают инфернальную атмосферу.
Вот как раз об инфернальности. У Куприна героиня, лесная «ведьма», а по-нынешнему — экстрасенс, дана глазами героя-рассказчика, начинающего писателя, считающего себя просвещенным, а сельские верования, в том числе в ведьм, предрассудками. Конфликт в повести — социальная пропасть между двумя влюбленными, которую трезво осознает как раз неграмотная «ведьма» Олеся, существо духовно зрелое и ответственное, в отличие от ее инфантильного возлюбленного, очередной модификации русского «лишнего человека».
А у Ивана Урывского акцент смещен именно в инфернальность. Олеся, игриво вскидывающая хорошенькую ножку на плечо героя, — это уже гоголевская Панночка. С героем — Иваном — происходит всякое, сюжетом определенное: вот он умасливает урядника (Игорь Геращенко), чтобы тот не притеснял «ведьмак», Олесю и ее бабушку; вот он болеет лихорадкой... а тем временем ведьмы, старая и юная, исполняют на заднем плане сцены некие магические пляски. Так Олеся — ведьма и точно предана дьяволу, как она всерьез полагает, или дело таки в неодолимых языческих предрассудках и социальной несовместимости? Вот это из спектакля понять трудно. Похоже, перевешивает таки первый вариант. Сюжет Демона и Тамары, взятый навыворот.
Но, в таком случае... Вот есть в этом спектакле любопытный ход. В нем красиво поданы куклы: это явленные зрителю актеры-исполнители как бы с раздвоением личности — торс куклы приторочен к торсу актера, «играют» оба, одновременно. Колоритна старая ведьма Мануйлиха — Нина Лукьянченко; прелестна в своем неотразимом эротизме Олеся — Ангелина Смиян. Всё это двойничество означает: персонажи — марионетки в руках Судьбы. И только один «паныч» Иван (Вадим Головко: тип героя-любовника, раритет по нашим временам, поздравляю труппу с приобретением) — без куклы-двойника. То есть, один он наделен субъектностью. Но субъектность, самодостаточность на поверку оказываются фиктивными: не справился слабохарактерный Иван с Судьбой, не хозяин он собственной жизни...
И тут у меня опять вопросы к Урывскому. В повести действие развернуто на полугодие: есть время и сближению, и сомнениям, и борьбе с растущим влечением, и роковому решению: от Судьбы не уйдешь, — и осознанию последствий. А Урывский со сценическим временем не совладал. Недоумение напрашивается: с какой стати визионерка Олеся, давшая «панычу» прямо в глаза совершенно убийственную психологическую характеристику, безо всяких там рефлексий вступает с ним в любовную связь? Что, опять эротоманка «Панночка» проявилась? Так тогда «паныч» трижды прав, дав дёру от такой любви под первым же ничтожным предлогом...
Мотив предательства — он в повести присутствует. Приятно в лесу романтическую любовь крутить. А вообще «паныч» простолюдинки-то стесняется. Это всё гормональные «бла-бла-бла», что-де вместе станем умные книжки читать. И несчастная Олеся это понимает. Субъектна во всей этой истории как раз — она. Она — не кукла.
Пустая кукла и остается в руках героя-любовника после расправы толпы над Олесей, сама же Олеся-человек исчезает... но не грех бы и пояснить, что же случилось. Слово — не воробей: только что нам Ярмола поведал, что бабы хотели отлупить Олесю, осмелившуюся, ради возлюбленного, явиться в церковь, но «ведьма» вырвалась и убежала. Выжила, стало быть. И? Бросила своего героя? А что же в ходе спектакля логически подводит к такому ее поступку? В повести есть сильная, глубокая сцена прощания. В спектакле — нет.
Финал спектакля невразумителен. Он, я так понимаю, предполагает знакомство зрителя с «исходником». А вот это зритель как раз и не обязан — читать Куприна. Зритель идет в театр не затем, чтобы ему дали иллюстрацию литературного произведения, а затем, чтобы, опираясь на некое произведение, сообщил нам свои ценные мысли и заразил нас сильными чувствами лично Иван Урывский. Тут мало «сделать красиво». Тут надо твердо знать: ради чего — сделано?
Ведьма или заблудший ангел? Предатель или одумавшийся грешник? Грех или не грех, и чей он, и в чем? До какого предела простирается «большая любовь», что она может претерпеть и допустить, а что даже для великой любви неприемлемо? Это из спектакля не понятно. Такими вопросами режиссер, похоже, и не задавался, увлекшись эффектным воссозданием языческой, магической стихии: по сути, антуражем. А жаль...
И, кстати, а почему спектакль назван: «Олеся. Мистификация»? В чем заключается последняя? Где тут нас морочат? Если честно, момента карнавальной «игры в игре», веселого балансирования на лезвии между «понарошку» и «всерьез» я не ощутила. Или просто слово эффектное режиссеру понравилось?..
В ТЕАТРЕ юного зрителя — «Мещанин во дворянстве», в постановке Людмилы Исмайловой, главного режиссера Государственного русского драматического театра города Стерлитамак (Башкортостан). Сценограф — Ольга Горячева.
Устарела ли мольеровская фабула? Забавно, конечно, было благородной публике наблюдать за претенциозными потугами нарождающегося «третьего сословия» в эпоху Короля-Солнце. Ишь, мещане, захотели сравняться с голубой кровью. Мещанин — это ведь по-русски. А на языке оригинала — буржуа. Торговля считалась занятием презренным, пусть даже денег у тебя куры не клюют и голубая кровь вся у тебя же в долгах, как в шелках.
Но пережила прекрасная Франция еще «двух Луев», и второму, сиречь Луи шестнадцатому, голову оттяпало это вконец распоясавшееся третье сословие, эти вот Журдены... ну, и много всякого такого произошло, в результате чего Журдены стали задавать тон и авторитетные мнения во всем цивилизованном мире, стали нерушимым оплотом этой мещанской, сиречь буржуазной, цивилизации, так что престарелая герцогиня Альба за честь почитает светиться в их желтой прессе рядом с очередным молодым мужем.
Такие-то метаморфозы. Такие карнавальные перевертыши. Такие подставы «всеуничтожающего и всеобновляющего Времени». И я, грешница, ожидала увидеть в спектакле ТЮЗа некий намек на эту обратную перспективу.
В этом смысле господин Журден зловещ в квадрате: социально и психологически. Согласитесь, чрезвычайно неприятен и даже опасен для окружающих человек претенциозный, одержимый непомерными, необоснованными амбициями, терроризирующий не только домашних, а таки и весь социум эскападами, компенсирующими его комплекс неполноценности. Тут есть где разыграться, даже, что называется, и «поверх Мольера», имея за своей спиной тот социально-исторический опыт и те психологические изыскания, которых Мольер никак иметь не мог. Может, он и подозревал за Журденами некое будущее — уж больно нахальны, — но наивно надеялся, что их можно урезонить публичным осмеянием...
А в Журдене нашего спектакля — ничего зловещего: добродушный малый, сорящий деньгами ради ублажения своей претензии походить на аристократа. Учится музицировать, кланяться, пытается изучать философию — вот погодите, его правнуки заполнят все Оксфорды и Кембриджи, — ну, и что плохого в том, чтобы шлифовать свои манеры? Деньги тоже тратит свои кровные. А что дочке своей дворянина присматривает — так тоже, знаете... при деньгах и титул не помешает, таков актуальный тренд. И, когда влюбленный в его Люсиль (Ольга Саяпина) вьюнош Клеонт (Игорь Волосовский), с помощью хитроумного слуги Ковьеля (Алексей Кочетов) объегоривает Журдена, как последнего лоха, и влюбленные сочетаются браком, так обдуренного папашу даже жалко становится. Позади меня зрительница так и высказалась: жалко бедного. Уж очень добродушен и наивен, в исполнении обаятельного Игоря Болховитина.
Комедия? Ну, как сказать. Учителя Журдена, с их перебранками-потасовками, и прислуга, с ее хиханьками, — это, я так поняла, намек на персонажей «дель арте». Маркиза Доримена (Ляна Карева), на любовную связь с которой замахнулся незадачливый Журден, вышагивает, высоко вскидывая ноги, и зычно «гыгыкает» вместо жеманничанья, — наверное, это тоже прием балаганного театра, высмеивающего придворный этикет, я не знаю, может, так оно и представлялось во времена Мольера. Некая попытка характерности есть в графе Доранте (Виктор Раду), охмуряющем маркизу за денежки Журдена: тут типичный образ плутовского сюжета, сыгран персонаж легко и обаятельно.
Характерность есть и в служанке Николь (Надежда Машукова). Алла Люшина в роли госпожи Журден... ну, она разная: иногда уж слишком утрированно брутальна, эдакая мадам с Привоза; но в финале, жалеющая своего объегоренного супруга, — трогательна.
В чем «современность» нашей тюзовской версии «Мещанина во дворянстве»? В том, что Журден является пред светлы очи публики в семейных трусах? В том, что молодые персонажи спектакля прельщают простоватого Журдена модным словечком «гламур»? Да погодите годков триста, вам Журдены такой гламур устроят, и в театре в том числе, — свету не взвидите. Но... нет этой перспективы в спектакле Людимлы Исмайловой. Не читается. А внешних кунстштюков — трусов да словечек — как по мне, маловато, чтобы, выходя из зала, сказать: да уж, классика неувядаема, классики — провидцы!..
Получилось ведь, по факту, что? Да капустник. Не комедия нравов, не социальная комедия, не размышление на тему Времени — а таковое размышление может быть очень глубоким при очень смешной внешней форме, — а просто капустник. Налицо увлечение приемчиками, при странном небрежении содержанием. Похоже, это болезнь современной профессиональной сцены. Оказывающейся зачастую на уровне, я бы сказала жестко, недурно вышколенного любительского народного театра времен еще 80-х прошлого века...
И опять: а жаль!.. Времечко-то ноябрьское, ненастное. От души желаю, чтобы и на этот почтенный внутритеатральный жанр, на капустник, массовый любитель сыскался.
Тина Арсеньева. Фото Олега Владимирского