|
|
   |
Это очень странная книжка. Кажется, будто она написана тремя разными людьми. И это стало бы неразрешимой загадкой, если бы между тремя абсолютно несхожими частями маленького сборника не ощущалось скрытого родства; если бы они не были одинаково погружены в почти невесомую, нежную, согревающую душу субстанцию любви. К чему? Да ко всему на свете. Если хотите, — к тайным тайнам человеческого существования, восхитительным и непостижимым.
Может быть, именно поэтому книге и дано столь необычное название — «В потоке света». Каждый волен его трактовать, как угодно. Но со мной, когда я начал, расположившись у стола, неторопливый процесс чтения, произошло нечто необыкновенное. Почудилось, будто сижу я, уронив книжку на колени, где-то в летнем утреннем парке; примостился на скамейке, запрокинув голову, лицом к древесным кронам и невероятно далеким небесам, и, зажмурившись, млея, медленно кружась, растворяюсь в мельтешении слепящих солнечных бликов, пробивающихся сквозь путаницу листвы и ветвей. Признайся мне в чем-то подобном кто-либо другой, скорее всего, покрутил бы пальцем у виска. Но со мною было именно так. И это при том, что я отнюдь не сентиментален. И вовсе не склонен к дежурным комплиментам ради сохранения дружеских отношений. А тут первый же рассказ Романа Бродавко (это всё о нем), наивно-бесхитростный и трогательный — «Внучка Кандинского», — взял меня, что называется, за живое, заставил подивиться тому, как легко и прозрачно, безо всяких сюжетных уловок, лексических фиоритур, многозначительных умолчаний автор на нескольких страничках изложил историю Золушки, в которую хочется верить безоговорочно.
Роман Бродавко не изменяет себе нигде. В каждом из девяти небольших рассказов, составивших первый раздел книги, он пользуется одним и тем же писательским инструментарием. Есть некая история, достаточно, на первый взгляд, простая, хотя при ближайшем рассмотрении вполне пригодная для того, чтобы разрастись до размеров полноценной повести, если не романа, и автор, не позволяя себе роскошеств, излагает ее лапидарно, чисто, сдержанно, не отвлекаясь на мнимую многозначительность, не разрешая себе кокетничать с читателями. Он доверяет их вкусу, способности понять и оценить смысл пунктирно намеченной интриги. Он видит их нравственными, хорошими людьми, ровней себе и не тратит лишних слов и телодвижений там, где достаточно намека, жеста, участливого взгляда.
Вот почему в его рассказах живые диалоги постоянно перемежаются пространными — конечно, в масштабах этих изящных прозаических миниатюр, — повествовательными текстами «от автора», отображающими значительные отрезки жизни персонажей, а сам сюжет обрывается непредсказуемо, на полувздохе, там, где в ином случае, ставя перед собой другую задачу, можно было бы его длить и длить бесконечно.
Это касается и «Портрета», заставляющегося задуматься о тщете смешной и недостойной житейской суеты в сравнении с подлинным значением честно прожитой жизни, и экзотической истории «Берчика» («Боря»), иронической и вместе с тем печальной, и «Воздушных замков», тревожной притчи о неотступной цикличности предательств и воздаяния за них. Допускаю, даже уверен, вы найдете в этих милых рассказах что-то иное, вам более близкое, или вообще истолкуете их иначе. Это ничего не меняет. И не объяснит, каким образом автор чтива для всей семьи, в уютном свете настольной лампы, в гостиной в сердцевине старого, всеми суставами поскрипывающего дома, мог написать второй раздел своей удивительной книжки, состоящий из четырех драматических этюдов.
Честно говоря, меня манера забираться в чужие, придуманные кем-то или реально существовавшие, но давно прочно обосновавшиеся в общественном сознании, укоренившиеся в нашем воображении биографии и жизни, всегда раздражала. А вот Роман Бродавко с этой манерой размышлять о вечном меня умудрился в какой-то степени примирить. Возможно, потому, что не стал навязывать хорошо известным нам из истории культуры фигурам несвойственные им поступки; не принуждал этих людей говорить о вещах, которые в ту пору, когда они существовали или были кем-то сочинены, их вообще не занимали, а в качестве сюжетного импульса выбирал реальную ситуацию, вполне вероятностно мотивированную. А затем помещал их в нее, но не вовлекая в придуманную им игру, а используя ее как повод для нового взгляда на уже известное и сотни раз прочувствованное.
Так, в «Убийце Моцарта» он допустил, что знаменитый реквием прекрасный и беспутный музыкант писал для той, о чьей любви и знать не знал. И ведя повествование от имени таинственной воздыхательницы композитора — баронессы Агнессы фон Валлен, дал нам еще один, весьма неординарный портрет гения. А в драматическом этюде «Прощай и помни обо мне», посвященном загадке личности Шекспира, речь повел о его творчестве и жизни от имени друга драматурга, лицедея Ричарда Бербеджа, который, по версии автора, ревниво собирал его произведения, чтобы, не дай Бог, не пропали, — монолог за монологом. И вряд ли кто-либо откажет в изобретательности Бродавко, который придумал совершенно неожиданный сюжетный поворот, все расставлявший по своим местам от имени... самого покойного Уильяма.
Не буду продолжать. Уверен, вы по достоинству оцените и две другие пьесы — «Во всем виноваты актеры» (остроумный парафраз на тему «Гамлета») и «Дон Жуан и Донна Анна»), — где, предлагая шутливое развенчание легенды о Командоре, автор печалится о тех, кто, не сумев разглядеть вовремя любви, готов бесплодно тратить свои дни в погоне за тем, что, вероятнее всего, уже невозвратимо. Добавлю лишь, что все четыре маленьких сочинения для подмостков выполнены с отличным пониманием театральной драматургии, диалоги их точны и выразительны, характеры схвачены проницательно, и весь этот материал может быть с легкостью превращен в один большой, умный спектакль.
Ну, а о третьем разделе книги я говорить долго не стану. Это статьи об одесских деятелях культуры всеукраинского масштаба, начиная с великого Василия Василько, драматурга, актера, режиссера, имя которого носит украинский театр (его Бродавко знал по-домашнему, с детства) и заканчивая композитором А. Красотовым. И это — лишь два имени в череде имен блестящих мастеров, которых хорошо знал и о ком много и часто писал журналист Роман Бродавко. Часть статей собрана в этом издании. Но поскольку им давно дали свою оценку читатели местной прессы, о масштабе культурологической эссеистики автора я рассуждать здесь не буду.
Сказано, пожалуй, всё. И, как всегда, ничего, потому что о такой доброй, чувствительной, высоко моральной и добротной литературе, сколько ни старайся, всего, что она заслуживает, никогда не скажешь. Недаром заголовок, предпосланный этому тексту, допускает по меньшей мере два прочтения...
Валерий Барановский