|
|
   |
Когда кому-нибудь из близкой тебе по духу цеховой братии: человеку, исчеркавшему за свою долгую жизнь сотни листов терпеливой к нашим слабостям и ошибкам писчей бумаги, приходит вдруг в голову, между прочим, вполне предсказуемо и логично, обратиться к художественной литературе, чаще всего становится поначалу слегка не по себе. Сто раз подумаешь, прежде чем открыть подаренную тебе с трогательной надписью книжку, опасаясь обнаружить под затейливой обложкой банальный набор школьных рифм или графоманскую галиматью, после чего придется либо отчаянно выкручиваться, либо, если совесть не велит и язык не поворачивается, потерять навек приятеля или приятельницу, с которыми столько соли съедено, столько водки выпито (дамы тоже пьют и не чураются солененького и острого), что, казалось, разлучить нас с ними не под силу и смерти. Однако творческие амбиции ближних наших, как не раз и не два бывало доказано, посильнее опасений оказаться несчастливыми в любви, которая, кстати, редко длится до гроба.
К чему я все это говорю? Да лишь к тому, что у одного из моих коллег и, смею надеяться, друзей — Анатолия Мазуренко, о журналистских достоинствах которого я недавно, по случаю его юбилея, высказывался в возвышенных степенях, вполне искренне и от души, — вышла в свет первая книжка прозы, и мне, как вы понимаете, пришлось пережить весь комплекс описанных выше чувств. Все-таки журналистика и писательство — занятия принципиально разные. Я перекладывал маленький томик с места на место, вяло поглаживал переплет, пускал веером хрустящие страницы и никак не мог решиться приступить к чтению. Однако наступил момент, когда сделал, наконец, решительный вдох, уселся поплотнее и, начиная с первой строчки — «К серьезной музыке Потенин был равнодушен», взялся за чтение повести, которая то и дело принимала облик миниатюрного по размерам романа. А к тому времени, когда прозвучала последняя реплика лирического (как говаривали раньше) героя: «Может, начать собирать марки?», был уже совершенно спокоен и счастлив, понимая, что ни вилять, уходя от вопросов о книге, огородами, ни, тем более, врать не придется...
Сюжет «Увлекающегося Потенина», вещи, составляющей по объему большую часть сборника, на первый взгляд, чрезвычайно прост. В центре событий — инженер со странным отчеством Маргаритыч, доставшимся ему от отца Маргарита, которого, в свою очередь, таким странным образом одарил его плененный «Фаустом» и, вопреки надеждам, ставший родителем не долгожданной дочери, а сына, романтически настроенный папаша. Уже одного этого достаточно, чтобы поверить в достоверность столь же странной и неожиданной, как и отчество Потенина, среды, в которую погружен сей персонаж. А она отчетливо напоминает талантливую и сильно пьющую богемную компанию семидесятых из «Пира» Владимира Алейникова, хотя, в то же время, характерна иным масштабом житейских посягательств. Правда, последнее не делает менее привлекательной ее коллективную физиономию; менее возвышенным и философски значимым, чем у алейниковской богемы, почти ритуальное питие с тщательной дифференциаций вкусовых достоинств и степени воздействия на интеллект напитков, встречающихся на пути отчаянного водителя-камикадзе Маргаритыча; Валета, мини-бизнесмена в замечательном вельветовом пиджаке со свалки и с глубоким пониманием самой сути мелочной людской природы; его подруги, знающей подлинную цену блистательному «супругу»-алкашу и отдающей ему по силе-возможности должное Леди; невозмутимому и бессловесному Саше, единственному профи среди отчаянных дилетантов и начинающих автолюбителей; да еще тете Зине, дальней родственнице Валета, престарелой вузовской «немке», которая впервые ощутила себя в этой, не стесненной никакими обязательствами компашке независимой и вольной птицей. И все это открылось в них, все это вознесло прозаически склепанных, маленьких людей в разреженное пространство общечеловеческих обобщений экспедицией, в которую они были по доброму согласию вовлечены; все это пришло к ним в поездке по Германии, где Валет, он же Командор, он же Ленька Токарь, делал свой маленький бизнес, помогая менее предприимчивым землякам скупать на автомобильных шротах (кладбищах) подержанные «опели», «мерсы», «драбанты» и прочий секонд-хенд, дабы получить свои законные комиссионные, а заодно предстать в глазах охотников за моторизованным металлоломом отцом родным и благодетелем, что согревало его измученную душу не хуже гонораров.
Отсюда и фабула «...Потенина», ее ясное и прямое течение, изобилующее, тем не менее, множеством коротких остановок, запинок; отступлений, равных по значению полноценным метафорам; прицельных наблюдений героя над собою и другими; рассуждений отвлеченного характера, исполненных грубоватого юмора, добрых, печальных и едких одновременно. Таким образом выстраивается «плутовская» линия этой книги, где подробно изложены перипетии авантюры, в которую втянут Маргаритыч, с многочисленными встречами на обратной дороге, описание которых обеспечивает книге устойчивый читательский интерес; мгновенными микроэссе, где характер героя проступает в самых разных ракурсах и опосредованиях.
При этом следует заметить, что Мазуренко не только хорошо видит, но отменно слышит. Реплики его персонажей, включая тех, кто появляется на страницах мимоходом, чтобы тут же исчезнуть навсегда, точны и характерологичны; мимолетные портреты накрепко застревают в памяти и остаются с нами надолго, выразительными и полными, как, например, фигура странного и свирепого польского «шерифа», который сначала заботился о брошенном на дороге Маргаритыче, кормил его за свой счет, а потом, когда услышал от того о русском рэкете, якобы промышляющем на дорогах Речи Посполитой, разобиделся и готов был чуть ли не съесть незадачливого шофера вместе с его «кадетиком» вприкуску. Указанное обстоятельство приводит к тому, что книжка, число действующих лиц в которой не так уж велико, кажется многоголосой, даже перенаселенной, приобретает полифоническое звучание.
В дарственной надписи на доставшемся мне экземпляре Мазуренко деликатно квалифицировал детище своих бессонных ночей опытом «беллетризованной журналистики». Должен заявить, что он напрасно поскромничал. Да, если проводить параллель с изобразительным искусством, его камерный роман действительно не маслом писан — но это полноценная, летучая, легкая для восприятия, насмешливая графика, в которой проступает живая, полнокровная жизнь в ее физиологической откровенности и психологических парадоксах. А кроме того, несмотря на сделанное в эпиграфе предупреждение (дескать, не ищите совпадений с реальностью), книга Мазуренко — о нем самом, взявшемся отважно объясниться с публикой; дать всем понять, отчего он, все-таки, не склонен считать себя мизантропом, каковым его порой видят те, в ком он, наш друг и брат, смертельно устал разочаровываться. Но, даже согласившись с этим, не ищите в «Увлекающемся Потенине» углубленной исповедальности. Для этого Мазуренко-писатель все еще слишком стыдлив и замкнут. Перед нами, в лучшем случае, получившее в последнее время широкое распространение «селфи», автопортрет с помощью мобильника, со всеми вытекающими из технологии такого портретирования ироническими искажениями натуры, что обеспечивает ей высокий уровень самозащиты.
Отвечая на последний из обращенных к себе в финале книги вопросов, Потенин-Мазуренко и правда стал филателистом. Последовательным. Системным. Основательным. Ну, а потом, надо полагать, задумался: «Быть может, стоит попытать удачи в прозе?» Рискнул. Как видите, опять не зря...
Валерий Барановский