|
|
   |
Заметки нашего постоянного автора Ильи Рейдермана о первом международном фестивале, посвященном музыке Сергея Рахманинова, мы печатали в номере за 21 июня. Предлагаем его заметки о заключительном концерте фестиваля.
Итак, 18 июня: заключительный концерт первого международного фестиваля «Black sea music fest», посвященного музыке Сергея Рахманинова и состоявшегося при поддержке народного депутата Украины Сергея Гриневецкого...
Мы ждали его с нетерпением, ибо дирижировать Национальным одесским филармоническим оркестром должен был знаменитый Михаил Плетнев. Разносторонний музыкант, замечательный пианист, композитор, уже почти четверть века он известен и как дирижер, основатель и художественный руководитель Российского национального оркестра. Помню его приезд в Одессу в качестве пианиста с сольной программой из произведений Шопена, тогда он меня поразил своей смелой и последовательной трактовкой. Это был «другой Шопен». Может быть, мы услышим в трактовке Плетнева и «другого» Рахманинова?..
Программу открыл Концерт № 3 для фортепиано с оркестром С. В. Рахманинова. Солировал Константин Лапшин. Молодой пианист после окончания Московской консерватории учился в Лондонском королевском колледже и получил специальную высшую награду королевы Великобритании.
...В отличие от Второго концерта с его бурными начальными пассажами — никакого эпического размаха! Рояль запевает некую одноголосую тему. В концерте вообще много эпизодов, когда оркестр умолкает, а рояль поет. Но нет ли в исполнении пианиста льдинки охлаждающей рефлексии? Видно, что он — виртуоз. Технических трудностей для него не существует. Он подчеркивает красоту звука, звонкость звонких, чистоту и красоту мелодических линий. Он снимает с этой музыки хрестоматийный глянец. Омытая в семи водах, очищенная с помощью разного рода «реактивов», разложенная на отдельные нотки и снова сложенная воедино, эта музыка не околдовывает, не опьяняет, а погружает в свои глубины. Я бы сказал, что это романтизм, очищенный от избыточной чувствительности.
Сегодняшний слушатель со своим, в сущности, бытовым восприятием норовит упростить и содержание воспринимаемой музыки. И исполнитель часто невольно идет ему навстречу. А ведь тут, у Рахманинова, нам сполна открываются и глубокий лиризм, и высокая мечтательность, и трагедийность иных эпизодов. Подчеркиваю эпитеты. Это масштаб чувств Серебряного века, а не сентиментальность современника.
В трактовке солиста Константина Лапшина очевидна не только красота, но и суровость, предельная духовная сосредоточенность этой музыки и ее автора. С кем и чем идет борьба? С самим собой? Сегодня на произведение, написанное в промежутке между двумя революциями, можно посмотреть и с неких историософских позиций. Рахманинов, как и Блок, тревожно и пророчески вопрошает будущее.
В ХРЕСТОМАТИЙНО известном концерте я услышал эпизоды, которых, казалось, прежде не слышал. Вот поразительный по красоте, хотя и очень краткий, эпизод: душа отпущена на волю, мелодия парит, и оркестр создает какую-то невероятную звонко-воздушную среду. Вот момент разрешения драмы — но, так сказать, не в результате «силового давления», а путем возникновения какого-то нового состояния. Впрочем, и «силового давления» достаточно: какие неожиданно сухие, стремительные аккорды! «Рахманинов — самый властный русский композитор», утверждают музыковеды, специально занимавшиеся анализом эмоционального мира русской музыки. Лапшин своим исполнением это подтверждает — кажется, в полном согласии с дирижером. Победные финалы обычно не люблю по причине их формальности. Но тут — честная победа.
...Во втором отделении прозвучала Симфония № 2. Дирижировал Михаил Плетнев. Вслушиваясь в звучание нашего филармонического оркестра, я радовался мастерству исполнителей, проявленному при встрече с Мастером такого уровня, высочайшему качеству звука. Но между тем, сама симфония озадачивала. После провала первой своей симфонии Рахманинову нужно было создать нечто, что убедило бы всех критиков. И это «нечто» должно было быть для них стилистически знакомым. Первая часть с ее медленным, очень медленным музыкальным повествованием... мотив в стиле древнерусских напевов, похоже, отсылает нас в эпос, в древность. Конечно, Рахманинов не был фольклористом и не исповедовал активно догматы национально-российского стиля. Но общее тяготение к русской архаике, свойственное отнюдь не только музыке, но и живописи этого времени, — не могло пройти мимо него.
Оркестр играет в полную силу, образно говоря, полыхает пламень, гремит гром. Стихии разгулялись — и вдруг теплая мелодия, и снова — напор стихий. Смущает то, что драма налицо, а вот облик противоборствующих сил как-то неясен, смутен. Но тут я, так сказать, в оправдание автора музыки, приведу высказывание крупного музыковеда Б. Л. Яворского, окончившего консерваторию, кстати говоря, по классу С. И. Танеева, которому Рахманинов посвящает свою симфонию: «за Рахманиновым остается значение выявителя тех громадных стихийных туманных массивов, которые ждали еще своей ритмически оформленной организованности»...
Идет ли в данном случае речь только о музыке? Слушая симфонию, я не могу просто наслаждаться открывающимися музыкальными красотами, я понимаю, что она — о России, о поднимающихся из глубин ее стихиях. Некоторые эпизоды поразительны — предвещают будущего Шостаковича. Так хочется лирики, которой остается не так уж много места посреди разгулявшейся драмы; хочется мирной, гармонической, все примиряющей ноты. Кажется, нечто подобное звучит в конце третьей части.
Но впереди еще грандиозный финал. Плетнев дирижирует очень убедительно, и кажется, что проворачиваются некие гигантские пласты, массы; что как бы бьется в судорогах история. Усилия огромны, но они не приводят к разрядке и превращаются в какую-то нескончаемую судорогу. В финале появляется некая «молодецко-половецкая» пляска. Мучителен этот затянувшийся финал. Народной смуте, хаосу стихий следует противопоставить узду железной воли, державности? Победа... но не пиррова ли?
...Глядя из сегодняшнего дня, я хочу видеть победу — в самой Музыке. И в создателе этой музыки, в духовном благородстве личности автора, которому среди исторических бурь дано было — пусть и неимоверным усилием воли — сохранить «самостоянье человека» и внутреннюю свободу как залог человечности.
Илья Рейдерман