|
|
   |
«Археология перекрестка» — так называется второй большой сборник стихотворений Юлии Петрусевичюте, представленный автором в Литературном музее 11 мая; первый сборник, «Киммерийская лета», увидел свет в 2006 году. Обе книги вышли в издательстве «Оптимум», и обе — во многом стараниями одесситки Зинаиды Луговенко.
Археология — наука, с одной стороны, строгая, потому что сугубо фактажная, выводящая модель мира из вещественного факта, из предмета, который можно потрогать, взвесить и описать. Но подвох в том, что из всех описаний будет выведена именно некая модель — то есть, по сути, более-менее произвольное допущение, сказка об истории. Чем далее, тем более склонны историки отказываться от категорической трактовки эпох, неопровержимыми вещдоками которых располагают. Вот и поэзия такова же — если это умная поэзия, копающая в глубь, в суть вещей. Такая себе вероятностная, зыбкая, плавающая и, тем не менее, неопровержимая действительность. А неопровержима эта вселенная тогда, когда посредством сочетания слов и ритмов ее делают осязаемой. Юлия Петрусевичюте это умеет.
И с перекрестком ясно. Поэт Юлия Петрусевичюте не только в силу обстоятельств биографий своих родителей сама являет собой перекрестный экземпляр кровей и рас — кого на Одесщине этим удивишь? — но она ведь еще и уроженка здешних мест, называемых теми же археологами «Диким Полем», на котором скрестилось-схлестнулось столько прадавних путей, столько народов и рас прокатилось грохоча, такие пласты памяти залегли!.. Степное раздорожье, продуваемое всеми ураганами истории, да вдобавок еще и морскими ветрами. Средокрестие и урез одновременно.
Я обмолвилась про «умную» поэзию... хотя сама-то ценю в ней то, что сформулировал полушутя «Наше Всё»: поэзия, мол, должна быть, Господи прости, чуточку глуповатой. Расшифрую, как понимаю: умничай, если тебе такая склонность природой дана, но облекай всё в легкую форму! Поэзия, все-таки, — песня. Как хотите, но мне не любо, когда она превращается в рифмованные эссе... поэтому, грешница, я не поклонница, например, Бродского. У Петрусевичюте в стихах как раз есть то, что мне близко: необязательность. Спонтанность. Незаданность. Что не мешает им быть многозначными и, в конечном счете, умными. В ее стихах много воздуха — и дан простор читательской фантазии: домыслить. Это качество ценят в искусстве японцы. Оно предполагает у читателя развитое ассоциативное воображение и не любит лени. Лень мыслительная часто и нуждается в рифмованных сентенциях — чтобы разъяснили все внятно и враз, а заодно предложили рецепт житейского поведения. Нет, это не о поэзии Петрусевичюте.
Находятся, впрочем, мэтры от версификации, которые за эту спонтанность очень даже могут пииту по шее накостылять... словесно, разумеется. Попадала и Петрусевичюте под такую раздачу. Да и ваша покорная слуга тоже. Этим мэтрам подозрителен в стихах момент импровизации. Надо полагать, он кажется им глуповатым, а главное, непрогнозируемым.
Отдаю себе отчет, как силен в оценке стихов собственно вкусовой момент. В конечном счете, на определенном, высоком, уровне, все опять-таки сводится к пресловутому «мне нравится» — «мне не нравится». Вы можете догадаться, мне нравится, как пишет Юля Петрусевичюте. Не то чтобы я не вылавливала вцепчивым глазом каких-то «блох», скажем, в рифмовке или даже в смысловых конструкциях... но вам оно надо? Это — из области «кухни». А в целом — ах, вдохновляет! Заново, внезапно, открывает глаза на этот старый-старый, изрытый археологами мир...
Впрочем, Юлия Петрусевичюте — из разряда поэтов, которых Цветаева назвала «поэтами без развития»: «Борис Пастернак — поэт без развития. Он сразу начал с себя самого и никогда себе не изменял». «Все поэты делятся на поэтов с развитием и поэтов без развития. На поэтов, имеющих историю, и поэтов без нее». Я бы так уточнила: на поэтов эпического начала — и чисто лирического. Петрусевичюте явилась данная вся и сразу, как есть, и далее проявляется в вариациях. Ее стихи — археология, но... не история: какая у могильника история? Только легенда! Время в стихах Петрусевичюте — циклично. Как в сознании человека Средневековья (условный, кстати, термин).
Да, Петрусевичюте принадлежит к художникам-мифотворцам. Есть несколько отчетливых особенностей в ее творчестве, присущих лишь ей одной среди поэтов, живущих в Одессе, да и не только, думаю, в Одессе. Это, во-первых, неимоверно крепкая, кровная, корневая привязка — к месту. Вот к этим, конкретным, осязаемым — можете потрогать, — глинам, обрывам, степным травам, маякам, полустанкам, гипсовым львам, арочным подворотням... к свисту ветра или, может быть, стрелы в чистом поле. В стихах нет прямых описаний — есть косвенные упоминания, но они, неисповедимым образом, складываются в знакомые картины непременно одесского бытия — дворового, лестничного, уличного, берегового. Ну, вот не Ялта и не Анапа, и не Сочи, и не Паламос, а, черт возьми, Одесса как она есть. С такой ощутимой морской солью, с таким ветром, что не ундина ли какая эти стихи сочиняла?..
Во-вторых: с этой удивительной привязкой к месту сопряжен отрыв — от времени: какой конкретной эпохи, какого десятилетия, какого года — эта Одесса? А Бог весть. Времени больше нет. Или вообще его никогда не было. То, что мы условно называем Временем, — это фиксируемые нами изменения реальности, иногда мы зовем их событиями... так вот, события текут сквозь Юлю Петрусевичюте, ничего в ней кардинально не меняя: текут, как вода сквозь песок, со времен Телемака и даже куда более ранних времен.
И, наверное, из-за такого своеобразного ощущения Времени — закольцованности, обреченности на повтор, — и третья особенность лирики Петрусевичюте: эти стихи как бы зависли между свершившейся и предощущаемой катастрофами. Времена года — кризисы природы: в цикличности смен времен года мыслили свое существование люди на протяжении многих столетий. Катастрофы, природные и социальные, — кризисы человеческого бытия... и, судя по тому, что все человечество еще не залегло сплошным культурным слоем для какого-нибудь, ну, не знаю, иногалактического археолога, эти кризисы все же благодатны, они залог обновления. Неизбежные при этом потери в человеческой популяции — дело чисто индивидуального осознания... вот поэтому интонация лирического героя Петрусевичюте неизменно вибрирует тревогой, в которой — обреченность сопричастности.
Вот тут еще четвертая любопытная особенность: лирический герой. Это, как мне уже приходилось отмечать, либо достаточно неопределенное «мы»: отнюдь не всегда обозначающее пару возлюбленных, — странное, летучее «мы» случайных спутников, увлекаемых временным круговоротом и обреченных на неотвратимые встречи вновь и вновь, в силу пресловутой цикличности времен; либо это — некое, представьте, мужское «я», это герой, а не героиня, это слово от мужского лица. Что ж, не мною отмечена андрогинная, обоеполая, природа Поэта. Во всяком случае, тоже любопытна в поэзии Петрусевичюте эта особенность: микшированная, почти сведенная на нет женственность, — очевидно, испарившаяся в чистейшую духовность...
Тина Арсеньева. Фото Олега Владимирского
А вы и не знали, что мокрое дерево пахнет ванилью,
А вы и не нюхали доски садовых качелей...
Кто бегал с грохочущим обручем старой аллеей -
Догнал свою пулю давно и рассыпался пылью.
Но грохот железного обруча все еще слышен,
И пахнет ванилью доска, пьет улитка из лужи.
А топот и смех из аллеи все тише и глуше,
И пятна на белой матроске от вишен, от вишен...
Через тысячу лет или более тысячи лет
Мы открыли глаза, а у неба другое лицо...
И на ощупь земля не похожа на земь праотцов,
А у ветра отчетливый привкус горелых газет.
А на листьях травы непонятные нам письмена —
Адаптация древнего текста под нынешний день.
Стройность архитектуры ветвей камуфлирует тень.
Маскировочной сеткой на землю ложится война.
Но принюхалось море к тебе и лизнуло ладонь,
И взревело, и сжало в объятиях, разом признав.
И уже показался вдали над верхушками трав
И летит, распластавшись по ветру, оседланный конь...
Это море, а это маяк. Это ты, это я.
Это наша собака, а это — ничейная кошка.
Это дом и сарай, а у дома — пустая сторожка,
Там мы сети храним, а еще там стоят якоря
С неизвестных ни мне, ни тебе — никому — кораблей,
Утонувших, ушедших за край горизонта, забытых.
Знаешь, прежний смотритель читал перед ними молитву.
Надо вспомнить, какую, спросить у самих якорей...