|
|
   |
В Украинском академическом театре им. В. Василько — премьера музыкально-пластического спектакля Татьяны Борисовой (г. Москва) «О любви... без слов».
Ах, вот оно: это — про любовь! Хотя обещана была «атмосфера времени», а через нее — «атмосфера великой страны». У пластического действа, воссоздающего атмосферу времен в контексте истории страны, есть обязывающий первоисточник: фильм Этторе Сколы «Бал» 1983 года. Образец, никем не превзойденный, не стареющий и настолько завладевающий воображением, что побудил эпатажного Андрея Жолдака поставить в близкой стилистике «Женитьбу» (2001 г.), нисколько, надо отдать должное соотечественнику, не спровоцировав на подражание.
В каких параметрах анализировать римейк Т. Борисовой? Привходящие условия таковы. Творчество Этторе Сколы знакомо мне с подросткового возраста, насколько оно было допущено в «совок», — фильм «Я ее хорошо знал», в котором Э. Скола был соавтором сценария; ретро-трагикомедия «Мы так любили друг друга»; и, наконец, «Бал». У меня цепкая память, что детская, что подростковая, что юношеская. Изумительный фильм в стиле ретро, досконально воссоздающий не только внешность и антураж, но и людскую повадку эпох: «Объяснение в любви» И. Авербаха, — мы, студенты театрального отделения, бегали смотреть несчетные разы, именно за это «ретро». Согласитесь, кое-что необходимо, чтобы я и на предлагаемой премьере пришла в восторг.
Оговариваю: я уделяю здесь преимущественное внимание режиссуре, не имея претензий к актерскому составу. В пределах предложенной задачи актеры работали безупречно, в который раз доказав, что «мы и вот так умеем». И, может быть, круче умеют, ибо в данном случае всякая возникающая на сцене приблизительность была обусловлена как раз приблизительностью режиссерского решения.
...Зачин спектакля Татьяна Борисова, не мудрствуя лукаво, взяла у Э. Сколы, вплоть до индивидуальных мизансцен: дамы заходят в кафе, охорашиваются, старательно облизывают губную помаду с зубов. Разница с прологом фильма — мобильник возле уха. Матерчатые люстры означают время нэпа. Костюмы эклектичны: от кисейной хламиды в стиле модерн до белого берета комсомолки, знаете, двадцать с лишком лет простерлось, а до юбки клин-клеш еще набежит десяток. Но от этих соображений отвлекает визит налетчиков, напоминающих того апаша, который у Э. Сколы стилизован под героев Жана Габена. Комсомолочка (как ее занесло в буржуйский ресторан?) дает уркагану оплеуху, далее — общая драка.
Переход в 1935 год, под «Кукарачу» (1934-й): физкультурники и физкультурницы, все в белом, играют в волейбол (вестимо, без мяча: как у Антониони — теннисисты), под «кипучую-могучую» выстраиваются в пирамиду... ждешь, разумеется, «черную Марусю». Наконец военный с черными нашивками уводит молодого военного (Яков Кучеревский) с нашивками красными. Стукач с конфетками, опять же, скопирован с шустрого коллаборанта из фильма «Бал».
Да, в конце концов, Э. Скола создал канву, на которой вольно вышивать до бесконечности, была бы фантазия. Попутно ведь отмечаешь очень недурно исполненные этюды на отношения, с беспредметным действием: с растаявшим мороженым — у Богдана Паршакова и Ольги Петровской, с дарением газовой косынки, «возрастной» лирический этюд, — у Игоря Геращенко и Нинель Наточи. И одновременно отмечаешь также, что действо распадается в твоем сознании — на идею и воплощение: они не всякий момент дружат. И еще — что большинство актеров, занятых в спектакле, уже не знают фильма Э. Сколы, если кто-то им специально про него не сказал...
Далее — война. «Девчонки, которые ждут», танец шерочка с машерочкой... до победного салюта. И тут уж осеняет: все эти пунктирно данные схемы «эпох» исполнены режиссером в плакатных рамках пропагандистских клише. Неважно, пропаганда это или контрпропаганда. Эх, да помните ли вы победный танец одноногого инвалида у Этторе Сколы? Помните «пятый угол» коллаборанту? В военном эпизоде спектакля — ни единого момента, не то что равноценного, но даже близкого по эмоциональному воздействию. Где та оккупация, где инвалиды. Может, это оттого, что Скола родился в 1931 году? Или... еще отчего-то?
Кризисная точка спектакля — 50-е годы. Выпускной бал, училка в бесполом пиджаке. Танцы «латинос», братья Гусаковы, «Карнавальная ночь». Ну, не могу удержаться, оригинал обязывает! В фильме «Бал» музыкальная эпоха «латинос» — это эпоха Алжирской войны, показанная очень пронзительно. А вот что означает сия эпоха у Т. Борисовой для СССР, не очень внятно. Как молоды мы были? А достаточное ли это основание для произведения искусства — перебивающие друг дружку «а помнишь»? Мало ли что кому помнится. Подумалось, теперь вали кулем: искусственный спутник Земли, Гагарин, стиляги, Чехословакия, БАМ, Афган...
Но когда, с запозданием, на уровне ласкового мая и белых роз, бомжей, байкеров и «мисок», дошло и до Афгана, режиссер сочла за благо обойтись без пластического театра, ограничившись воем бомбардировщиков и ревом танков на пустой сцене. Ладно, примем за сентенцию: когда говорят пушки, музы молчат. Не у всех художников, правда...
Действо покатилось произвольно, так что возникли соображения о том, до чего важно в подобной «импровизации на тему» умение определить приоритеты, выбрать и выстроить! Но спектакль вдруг уперся в сцену просмотра «Свадьбы в Малиновке», с такими непозволительно длинными кусками звуковой дорожки, что сбился весь ритм. Почему, с какой стати? Это что, был знаковый для эпохи фильм про любовь? И вообще, кинопроизведение, столбящее эпоху?! Ах, вот оно, осенило меня от скуки, — это столичный реверанс аборигенам. Водяной-Попандопуло! Равно как и возникший несообразно заявленной на сцене эпохе «город, который я вижу во сне»...
А несообразности нагромоздились. Помилуйте, «Каникулы любви» прозвучали в СССР на три года раньше, чем вышла на экран «Свадьба в Малиновке» (помню ту воскресную передачу «С добрым утром», когда сходил снег, и песню еще на русском языке). Что, собственно, означает данный шлягер в спектакле? Географическое положение Одессы? Почему в качестве знакового хита — проходной римейк начала 70-х «Песенка велосипедистов»? И как это после нее возникает «Гварда ке луна», от которой дурел народ лет за шесть до «Поющих гитар» и которая к 1970 году была прочно забыта, ибо мода неблагодарна? Точно так же, как были забыты к означенному году пылкие твисты Арно Бабаджаняна: попробовал бы кто в эпоху ВИА вспомянуть «Ну, что так робко стоишь», как это происходит в спектакле. Это сейчас все эти песенки без разбора лет — милое ретро. А тогда приговор моды был суров: кончен сезон — и забвение.
Эпоха же, в трактовке Т. Борисовой, свелась к сосуществованию-противостоянию опекаемых комсомолом ВИА (забавный, впрочем, эпизод) и музыкальных неформалов типа «Машины времени». Ну, да, было... но в этом ли заключалась «эпоха»? К этому ли сводилась «история страны»? ВИА, Макаревич — это все-таки штрих, а не содержание, гарнир, а не мясо.
И не зря, по-видимому, когда в фонограмме взорвался голос Высоцкого, режиссер очистила сцену. Персонажам стало нечего на ней делать. Несопоставимо выглядели бы эти две системы: раскаленная подлинность Высоцкого — и приблизительность римейка. И вряд ли случайно именно голос Высоцкого вызвал в зале непроизвольные и бурные аплодисменты. Не спектаклю — Высоцкому.
Впрочем, аплодировали и вопили уже и по окончании спектакля. Ностальгия, ретро, понимаете ли. Как по мне, на достаточно нетребовательного и беспамятного зрителя. Я вот ждала, что мне нечто сообщат «о времени и о себе». Сообщат, а не напомнят! Улавливаете разницу?
Ах, да: чтобы я не упускала из виду, что спектакль — «О любви... без слов», мне пунктирно показали свадьбу с букетиками. И завершили, все в белом, тем, как в школьное окно смотрят облака. Словом, вся жизнь впереди, надейся и жди. Так что, смею надеяться, на всякого, даже отлично работающего, Хореографа еще сыщется — Режиссер...
Тина Арсеньева. Фото Олега Владимирского