|
|
   |
Во Всемирном клубе одесситов 9 января открылась выставка работ Валентина Хруща (1943, Одесса — 2005, Кимры Тверской обл.) из личных собраний Сергея Боголюбова и Сергея Костина; 24 января художнику исполнилось бы 70 лет...
ИМЯ, с которого принято вести отсчет «одесского нонконформизма», живописного андеграунда, «подпольных» квартирных выставок. Организатором и участником их Валентин Хрущ, выпускник Одесского художественного училища, прошедший выучку у Т. Фраермана и Ю. Егорова, стал уже в начале 60-х. Нашумевший герой бунтарской «заборной» выставки «Сычик плюс Хрущик» у Одесского оперного театра в 1967 году, «на пару» с таким же нонконформистом Станиславом Сычевым (1937—2003). Живописец-отшельник подмосковного Беляево начала 80-х. Не вынесший, однако, творческого уединения без милой сердцу Одессы и сбивший вокруг себя «одесскую колонию», «Одеколон», активно проталкивая работы земляков на выставки в столичных залах...
Обо всем этом написано предостаточно, в том числе на страницах нашей газеты; говорилось на вернисаже — журналистом Евгением Голубовским, коллекционерами. Глубинный анализ творчества одесских бунтарей от искусства еще предстоит. Без захлеба их конфликтом с «режимом». Юношам сегодня неведомо, что такое худфонд, худсовет, и что такое соцреализм. Вот, кстати: на днях я случайно посмотрела фильм Владимира Бортко 1987-го, «перестроечного», года — «Единожды солгав»: именно про эти вещи. Сегодня этот фильм для молодых — невнятен, для меня — наивен: направленный против советских культурных клише, фильм вполне укладывается в эти же клише, только обратным знаком помеченные. Что же такое «Хрущик» сам по себе, вне «режима»?..
Негромкий художник. Интимный. Самоуглубленный. Интроверт в живописи. Разумеется, выходцу из брежневского «застоя» внятен гражданский контекст работ Валентина Хруща и ему подобных. Эта негромкость сродни задушевному пению под гитару тех песен, которые поначалу назывались «костровыми» и исполнялись в альпклубах, как выставки «сычиков» и «хрущиков» исполнялись на квартирах. Авторство ведь зафиксировали не сразу: Галич, Визбор, Окуджава, Матвеева, Городницкий... Непохожие, неравнозначные, однако не было там, по большому счету, борьбы с режимом, а была простая честность, она-то и подтачивала режим вернее любых диссидентских эскапад. Тихая искренность против пафосной фальши официоза.
А если вообразить картину Хруща в европейском музее, где про наш «режим» ничегошеньки толком не знают и знать не хотят? Вглядитесь в маленькие картины Хруща глубже — скромны и непритязательны их сюжеты, если вообще можно назвать сюжетом тарелку с несколькими ягодами смородины... вот что вы почувствуете?
Мне вдруг пришло на память вот это: «...И большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра». Сию инструкцию получил свыше пророк Илия. Всякое бывало — кому-то Бог и в огне являлся. А кому-то — тихим внушением, «веянием». Вот Валентину Хрущу, например. Либо Олегу Соколову. Это «маленькие» форматом художники, умевшие — слушать. Внимать.
Тихий голос таких художников — опять обращаюсь к социальному контексту, — был подчас сокрушительнее шторма, так что против художников высылали бульдозеры — хорошо еще, не танки, — кстати, одесская «заборная» выставка на семь лет опередила московскую «бульдозерную», состоявшуюся в том самом Беляево, где потом поселится Хрущ...
Вспомнив цитату о «тихом ветре», скользнув глазами по экспозиции — задерживаюсь взглядом: Магдалина? Картины ведь без сопроводительных этикеток. Да: коленопреклоненная женщина с распущенными волосами, человеческий череп на подиуме. Цветовая гамма тяжелая, землистая, очень сложная, и лишь в проем завесы глядит синева — напряженная, приглушенная, сумеречная, грозовая. На рукаве власяницы складки обозначены чистыми белилами, резко, словно «пробелa» на иконах. Будто гребни волн, поразительно белые в предгрозье.
Душевное и духовное — разные категории. Хрущ — ближе ко второму. Его восприятие мира гораздо теснее связано с мыслью, нежели с чувством. Это, по сути, «переживание мысли»; это же качество было присуще Олегу Соколову, до такой степени, что было содержанием его работ. Мир Хруща — мир умопостигаемый, где постигаемое — само по себе глубоко. Изображенный им мир не материален. Он не сформирован солнечным или каким-либо другим природным светом, это никоим образом не светопись, не моделировка, это вообще запредельный мир первоначальных «мыслеобразов». При сущностной особенности подобного искусства — непременно художнику самовыразиться, — в картинах Хруща читается самоотречение: отвержение себя — во имя красок. Пусть говорят краски: информацию несет цвет, интонацию задает фактура, акцент ставит линия...
Одесса — город экстраверсии, ориентированности на впечатления, готовности к восторгу, город гедонистический, эпикурейский... но кого только не горазда произвести на свет! Вот и художника Валентина Хруща. Кому-то даются впечатления на холсте, а ему — представления; где у других — трепетная плоть, у него — знак, символ. Притом, что Хрущ отнюдь не абстракционист, его картины, как правило, предметны.
И эта колористическая суровость, эта аскеза в выборе выразительных средств... нет, не надо про «южнорусскую школу»! Термин, как по мне, очень спорный: Товарищество южнорусских художников — это факт, но вот «школа» уже подразумевает нечто такое, во что одесская региональная палитра, обогащенная выучениками вузов СССР, давно не вмещается. Теплота работ Хруща — вовсе не южная, и вряд ли можно выследить в них «школу», то есть четко определенную, целенаправленную и преемственную систему. Как художник Хрущ, безусловно, гражданин мира. С чисто русским интимным лиризмом интонации.
Из тяготения к знаку, символу происходит подспудная «иконность» его работ. Образ женщины: летучий абрис, плавный росчерк, из кругло намеченных глаз — слезинка. Рыбы (не нарисовав их — какой же ты одессит?): от них на картине остался лишь серебристый проблеск скользнувшего в прозрачных потемках силуэта. А от роз — остались тяжесть и... аромат (современные-то розы не пахнут, а взглянешь на розы «Хрущика» — вспомнишь запах), и внушены они размашистыми пятнами красного и белого, в летучем росчерке вихревых линий.
Или вот — портрет... подсвечника. Одинокого, тонкого, железного, распространяющего сияние. Может быть, это — иносказание автопортрета?
Тина Арсеньева. Фото Олега Владимирского