|
|
   |
«А пока — апокалипсис», — такой игрой созвучий прокомментировал одесский арт-критик Михаил Рашковецкий коллективную выставку, посвященную концу света и открывшуюся 12 декабря в галерее «Худ-Промо» на улице Жуковского, 6.
Двенадцатое число двенадцатого месяца двенадцатого года! Говорят, древние майя в каменных календарях что-то по поводу этой даты отметили. Типа, конец света.
Мне еще в юности довелось прочесть солидную книжку чеха Милослава Стингла «Индейцы без томагавков». Автор — доктор наук, университетский профессор, этнограф, и книг у него, посвященных описанию народов Америки и Океании, целых сорок. Из той единственной я усвоила, что майя были наделены специфическим математическим умом и склонны к отвлеченным цифровым построениям. Про конец света, однако, в книге дело не шло. Но у нас любят страшилки! Ужастики утоляют эмоциональный голод и жажду приключений.
Из ужастиков выросла «Мать Чужого» Дмитрия Дульфана — симпатичный настенный дракончик, сработанный из расплавленных полиэтиленов, навитых на металлический каркас. Техника — авторская, у нее хорошие дизайнерские перспективы, все зависит от собственно дизайнерских дарований ее придумщика...
Наверное, наша вялотекущая катастрофа в отдельно взятой стране производит в искусствоведах такие мысли: «Будущего нет ни сегодня, ни завтра, оно как будто потерялось еще позавчера. Никто не строит утопий, зато антиутопий — хоть отбавляй. Рецессии забыли, что должны наступать после бума, и уступают только депрессиям. Кризис стал привычным». это М. Рашковецкий. Зато его клиентура, художники, воспринимают антиутопии как повод к игре с элементами хулиганства. Ну, что вы с художников возьмете, они как дети. «Никакой паники. Только легкая тоска по уходящему сквозь пальцы времени, — говорит Алина Гордиенко. — Иногда полезно представить, что ты проживаешь свой день, как последний. Сразу уходит все лишнее и второстепенное. Оголяется суть привычных и обыденных вещей».
Она выставила серию маленьких работ маслом — «Дневники Апокалипсиса». Дневниковость: необязательность и субъективность переживания, стремление запечатлеть мимолетное, — характерная примета современного художественного творчества. Насколько это изящно получается и насколько оно подразумевает диалог с чужим воспринимающим сознанием, другой вопрос. В отличие от «записок у изголовья» разных там средневековых фрейлин, которым с пеленок прививали дисциплинированную грацию поведения и мышления, наши «дневники» дики и своевольны. Картинки Алины Гордиенко напоминают, скорее, спонтанные попытки выразить красками нечто, заданное доктором в психологическом тесте. Корреспондирует ли это нечто с сознанием «другого», неважно: я самовыражаюсь, а если вы не попадаете в резонанс, это ваши проблемы...
Другая примета искусства, которое нынче некорректно называется «контемпорари», попросту — «современным», то есть претендует на возвещение некоей неслыханной истины, — это его плакатность, откровенная публицистичность, с использованием и метафоры, и гротеска, и карикатуры. Игорь Гусев исполнил серию панно на листах алюминиевой фольги. Изображения — линейно-графические, черной краской; как они выглядели бы на бумаге, вопрос открытый. Возможно, автору хотелось посредством блистающей металлической поверхности выразить холод, царящий в современном мире, его эмоциональное и духовное оскудение, беспощадность царящих в нем отношений и обреченность растущих в нем детей. Графика — простенькая. Девочка на качелях. Девочка, у которой в голове мальчики. Мальчик, у которого в голове спортивные рекорды. Название серии красноречивое: «Двенадцать минут внимания, украденных у человечества».
Еще одно свойство «контемпорари» — намеренная либо невольная эклектичность, не только изобразительных стилей, но и применяемой техники. Ее зачастую имитируют, предлагая зрителю своего рода обманку. Так, в панно Ларисы Звездочетовой «Белая вышивка», изображающем девочку с олененком, рельефные пасты прикинулись вышивкой шнуром. В этом своя плакатность: когда-то наши бабушки старательно и любовно вышивали сентиментальные картинки, и это была тонкая и личная работа, а теперь мир стал грубым, а сантименты стали навязчивым конвейерным ширпотребом...
Масляная живопись, имитирующая мозаичную кладку, — панно Анатолия Ганькевича. На этой картине три мальчишеские фигурки, данные со спины, в головокружительном прыжке устремились к солнцу. Оно подозрительно напоминает огненный шар ядерного взрыва. Картина амбивалентна: понимай, как знаешь. То ли неуемная энергия юности воспламеняет, взрывает и преображает мир, то ли мирозданию конец, а может, именно «будущее человечество» погибель мирозданию и обеспечит? Налицо все та же плакатность, декларативность мысли. Имитация мозаики намекает на византийскую традицию, стержнем которой был, как известно, Новый Завет, включающий и «постмодернистское эссе» Иоанна Богослова о преображении мира. Преображении, акцентирую, но не конце, не гибели. И слово «апокалипсис» означает в переводе «откровение», а не «конец». Правда, преображение дастся дорогой ценой гибели многих — но «озеро огненное» окончательной аннигиляции евангелист посулил только неисправимым грешникам...
Ну, что ж, играйте, ребята, самовыражайтесь. Хотя есть и ловушка: произведение, мысль которого прочитывается слишком уж внятно, исчерпывающе и сходу, быстро становится неинтересным, словно прочитанное объявление на заборе. Главное, смиренно помните, что ваше «контемпорари» — это самовыражение, а Рублев, Босх и Буонарроти с их «Страшным судом» — это искусство. Если, чего доброго, начнете путать, то тут уж и до конца света недалеко будет...
Валентина Андреева