|
|
   |
Событием нового филармонического сезона стало выступление дирижера из Австрии Гюнтера Нойхольда с Национальным одесским филармоническим оркестром.
Не часто мы встречаемся с дирижерами столь высокого уровня, демонстрирующими безупречный профессионализм и глубинное погружение в содержание исполняемой музыки. Его жесты лаконичны и лишены внешних эффектов. Он сдержан, спокоен, глубоко сосредоточен. Музыка как дело Мастера. Мастерство оборачивается чудом — живые волны музыки вздымаются, подступают, обдают брызгами, повинуясь точнейшему ритму, отступают... и разворачивается звуковое пространство, в котором различим каждый звук, то приближающийся, то удаляющийся. Театр звука, отчетливая звуковая перспектива. Давно я не наслаждался так игрой нашего оркестра, образцовым звучанием каждой его группы.
Открывало программу вступление к опере «Хованщина» Модеста Мусоргского «Рассвет на Москва-реке». Звуковая картина — и как прозрачны краски, как трепещет негромкий звук! Вот и колокола слышны — но далекие. Как будто впервые слышу эту хрестоматийную музыку, наслаждаясь ее изяществом. И лишь потом обращаю внимание, что инструментовка сделана Д. Д. Шостаковичем.
Концерт для фортепиано и струнного оркестра, соч. 136 Альфреда Шнитке. Солирует Эмма Шмидт, пианистка из Австрии, уже завоевавшая международную известность. В программке говорится о полистилистике — как бы вполне в духе постмодерна. Но, слушая эту музыку, я думаю, что важен не стиль, а человек. И задумываюсь над этой проблемой души и формы. Как будто из формы, которую лепят как глину, вдруг раздаётся человеческий крик. Или, напротив, крик, импульс боли оформляется в сложное и остроумное построение. У Шнитке граница между душой и формой почти неразличима. И, однако же, в этом «почти» — вся суть дела.
В музыке «после Шнитке» я часто вижу всего только конструкцию, некое профессиональное дело, стремление к оригинальности формы, к отсутствию банальности — и какое-то странное убывание человеческого содержания. У Шнитке же — человек присутствует, порой как бы невидимый, «за кадром», но зато весь. Вот и в этом концерте — как бы судьба человека, вплоть до смертного конца. Вслушиваясь в эту музыку, начинаешь различать то, что эзотерики называют «вибрациями». Вот вибрации добрые, духовные, а вот — злые. Кажется, что на уровне «вибраций» и идёт борьба.
Слышишь настоящий разгул сил зла, а потом — печальное соло фортепиано. Сохранить «душу живую» человеку в современном мире крайне трудно! Одно дело, когда видишь врага в лицо, когда знаешь, чему именно должен сопротивляться. Но мир, в котором зло анонимно, безлико, когда эти «вибрации» проникают даже в твою собственную душу, нравственно обезоруживает. И может показаться, что это и есть норма, что нужно с этим смириться, как-то к этому приспособиться. Но — не получается! Ибо ты слеплен из другого теста. И вот фортепиано печалится и словно говорит: ты повержен, но нужно встать и делать свое человеческое дело до конца. А этот конец не за горами: звуки истаивают, жизнь уходит. Поразителен трагический финал концерта. В нем не безнадежность, а утверждение мужества: быть человеком до конца.
Во втором отделении прозвучала симфония № 4 «Романтическая» Антона Брукнера. Симфоническую музыку этого австрийского композитора XIX столетия мы слышим крайне редко. А ведь он современник Брамса и Вагнера, среди учеников его — Густав Малер. В его оркестровом стиле есть некая избыточность, патетика, даже риторика, не говоря уже о «божественных длиннотах». «Слишком много нот»! Трудно выслушать эту симфонию от начала до конца даже в ее более краткой окончательной редакции. И, однако же, есть в этой музыкальной глыбе величие. И оно не только в грандиозном масштабе симфонии и используемых музыкальных средствах (на сцене удвоенный состав оркестра). Кажется, что это и величие века, который идет к концу, но еще позволяет себе обращаться со временем так, будто времени много...
Между произведениями Шнитке и Брукнера — расстояние примерно в сто лет. Но у Шнитке — неумолимость, катастрофичность времени: «времени — нет» и даже «времени больше не будет», — вполне апокалиптически. У Брукнера есть время на могучую оркестровую риторику, но главное для меня в его музыке именно то, что возникает внезапно и так же внезапно исчезает: немного странные, порою простодушные, мелодии, этот лирический распев, эти мгновения жизни души.
Вот он, конфликт Души и Формы! Кстати, он характерен для романтиков, это все тот же конфликт ума и чувства, воли и безвольной (невольной) созерцательности. Культ формы ведет к чудовищному разрастанию, так сказать, «соединительных тканей». Но душа говорит свое, а ей не дают воли, для ее высказывания дано мало времени...
Разумеется, я услышал в этой музыке свое — глядя из дня сегодняшнего. Но разве услышал бы, если бы не Гюнтер Нойхольд? Да и наш оркестр, который звучал образцово.
Илья Рейдерман