|
|
   |
В Музее западного и восточного искусства 4 октября открылась персональная выставка живописца, члена НСХ Украины Вадима Целоусова, приуроченная к юбилею художника.
Кажется, что здесь сам холст отражает смирное осеннее солнце, подобно тому, как пруд отражает предзакатное небо. Эта живопись построена на трепетных вибрациях нюансов — «на тонких отношениях», как говаривали студентам преподаватели живописи. Имеются в виду взаимоотношения оттенков, но у Вадима Целоусова и впрямь тонкие отношения с природой! Всякий непритязательный ее уголок — пучок камыша и лодку, скромные хатки — он видит подобием некоего сказочного королевства.
Картины свидетельствуют: живописец не застревает на однажды выработанном выигрышном стиле. Он находится в непрестанном поиске, экспериментируя с фактурами, колоритом, манерой подачи сюжета. Так, многие пейзажные полотна Целоусова, художника по преимуществу камерного, не только приобрели внушительные размеры, но и демонстрируют приемы монументальной живописи, подходы, свойственные художникам театра и кино.
Мы воочию наблюдаем таинство преображения видимого мира под кистью — сказала бы я: «магической», но «магия» никак не вяжется с «таинством», понятие коего относится к высокой религии, а не к шаманству. Именно просветленное религиозное начало чувствуется в полотнах Вадима Целоусова.
Полагаю, именно это ощутил и открывший выставку директор ОМЗВИ В. И. Островский, который сослался в своей речи на теорию украинского модерниста Михаила Бойчука, полагавшего, что пути изобразительного искусства определит синтез европейских авангардистских тенденций с переосмысленной древней византийской традицией. Этот синтез греческой иконной монументальности, возвышенной репрезентативности с западным импрессионистическим цветоощущением можно, считает Владимир Островский, уловить в творчестве Целоусова.
...Кстати, директор музея побывал и моделью этого художника: портрет его с гитарой, названный: «Песня. Владимир Островский», — привлекает внимание светоносностью. Простая белая рельефная паста так отлично уживается в нем с тонко моделированными охрами, что рассыпанные по фону холста белые мазки работают как «пробела» в иконописи. В данном случае они создают воздушную среду, трепещущую солнечными бликами.
Не скажу нового, отметив, что Целоусов, художник-реалист по склонностям, является прекрасным психологическим портретистом. Человек на портрете «Песня» захвачен врасплох в момент кульминации душевного переживания. Его мимика полна экспрессии, и даже неважно, что самому, казалось бы, ударному элементу портрета: глазам, «зеркалу души», — художник словно бы и не уделил внимания.
ЖАНР ню у Целоусова тоже «светочувствителен»: женские обнаженные модели растворяются в сиянии, телесность очищается, стремится стать прозрачной — наверное, чтобы просвечивала душа. На картине уже не конкретный человек определенного сложения и черт лица — это «образ», именно в греческом понимании, восходящем к античности: мы часто склонны забывать, что обнаженные мраморные Афродиты, гармоничной телесностью коих мы любуемся, были — богини и объекты благоговейного культа...
Вот сдублированное, взаимно опрокинутое, изображение лодки на золотом фоне. Картина «Вилково». А я подумала — Харонова ладья: настолько таинственно мерцание этих красок в золотом разливе то ли неба, то ли воды. Золото означает бесконечность. Лодка — жутковатая, но и влекущая. Это не есть ли — символическое изображение первого мига посмертия: никакой не «тоннель», а лодка, скользящая в кротком сиянии? Древние греки тоже ведь что-то прозревали — именно у них раннее христианство почерпнуло свои представления.
А «Вазон в окне» с вульгарным домашним алоэ, оказывается, может вместить в себе всю экзотику саванн со всеми их прайдами — надо только найти точные цвета, вот это ошеломительное сочетание охры, терракоты, изумруда и бирюзы.
Апофеоз поэтического реализма Целоусова — беспредметная композиция «Печь старой Гафийки», где в мягко слоящихся и плывущих пятнах — вот, засыпаю под бабушкиным лоскутным одеялом, пятна плывут под веками, — словно тлеют печные уголечки. Может, это вспышки детской памяти?..
...Выставка носит характер сложносочиненного триптиха: работы, сосредоточенные в трех залах, собраны в каждом на основе объединяющего принципа. Первый, пейзажно-портретный, зал — сама солнечная радость бытия, благодарность за бесценный дар — жизнь. Второй зал — мистический сумрак прапамяти, «тени забытых предков». Здесь преобладают этномотивы, увлечение писанками, ковриками, декоративные подходы, святочные яркость и звонкость. «Утренние петухи», малеванные напряженно-глубокими, тревожными красками, поистине гоголевские, а бабули в композициях — точь-в-точь наши. Третий зал — полуабстракции: это поэтический текст, выраженный не словами, а линиями и пятнами. Каждая картина тут — посыл сюжета, намек на событие, а под событием понимается бытие как таковое, особенное ощущение человеческой сопричастности: со-причащения.
Тина Арсеньева