|
|
   |
Этот концерт свалился на нас, словно дар с небес, ибо не было ни афиш, ни объявлений: даже «Вечёрка», честно перечислив в своём анонсе все предстоящие концерты, этот не упомянула. Между тем зал был полон. Откуда узнали? А просто — звонили друг другу. Потому что это событие, которое нельзя пропустить.
Терентьев Моцарта играет. Терентьев с Моцартом играет. В четыре руки. Терентьеву импровизационная природа гения Моцарта близка. Он ведь и сам иначе не умеет! Он не играет «музыку прошлого», не приглашает нас в музей полюбоваться красивыми экспонатами. Музыка рождается сейчас — это миг её бытия, и бытия исполнителя, и бытия слушателей. Нужно прожить каждый миг сполна, нужно стать собой... и немного Моцартом. Терентьев играет, и кажется, что Моцарт явился в нашу современность, разумеется, без парика. Настоящий!
Фантазия до минор. Терентьев словно пробует ноты — и ждёшь, когда музыка соберётся в характерную мелодию. Возможно, «знатоки» поморщатся — настолько «неакадемично» играет Терентьев. Много раз я слушал это произведение — у других исполнителей оно, несмотря на трагизм, звучит как-то «глаже». Выверенные темпы, напевные фразы. А здесь — не исполнение уже написанной музыки, а тяжелое раздумье, борьба с собственной тревогой. Описать, как играет Терентьев, невозможно. Тут только стихи могут помочь. «Сёстры нежность и лёгкость — одинаковы ваши приметы» (Мандельштам). Да, нежность и лёгкость, какая-то даже робость лирики и нежданная тяжесть. Тяжёлые аккорды. Приливы накатывающей тяжести набирают силу. И вдруг вспоминаешь другую строку того же Мандельштама: «Ещё немного — оборвут простую песенку о глиняных обидах...» Как странно сплелись и спелись Моцарт и Мандельштам! Нет, другие исполнения предвосхищали в лучшем случае XIX век, но не страшный двадцатый, продолжающийся и сегодня.
Соната № 12 фа мажор. После только что услышанного — можно взбодриться. Вот он, привычный Моцарт, игривый, искристый! Такая пульсация жизни! Но и тут вдруг чудится драматизм, подспудная тревога. Может быть, поэтому вторая часть не просто безмятежность, но преодоление, восхождение на некую духовную высоту. И вслушиваясь в эти чистые прекрасные звуки, не можешь отделаться от какого-то двойственного чувства и опять вспоминаешь строку поэта (на сей раз — Блока): «Мелодией одной звучат печаль и радость». Да, так! — на этой немыслимой высоте великая красота рождает одновременно и радость, и печаль.
А во втором отделении прозвучал концерт № 23 для фортепиано и оркестра ля мажор. Камерным оркестром Одесской филармонии дирижировал Владимир Дикий. Ещё раз убеждаюсь, какой он тонкий музыкант. Музыка была, как тончайшие кружева, прозрачна и воздушна, и даже наличие духовых не утяжеляло её. Божественная красота. И божественней всего — вторая часть. Совсем непросто сыграть её с такой убедительностью, как Терентьев. Тут-то и вспоминаются слова пушкинского Сальери: «Он несколько занёс нам песен райских». Да, ангельские песни. А что же делать нам, земным людям? Таков подтекст реплики Сальери. И в третьей части Моцарт словно возвращает нас на землю. Это, так сказать, обязательная программа, предписанная в век Моцарта бодрость, игривость и радость. Моцарт следует условностям своего века. И вдруг думаешь, что условности не так уж плохи, что они — как перила лестницы, за которые можно держаться. Моцарт у Терентьева видит бездны — это могут быть и небесные бездны, и провалы во тьму. Но и те, и другие страшат, не совпадая с нашими обычными, земными мерками. А условности, которых в XVIII веке было достаточно много, позволяют, ухватившись за них, не бояться. У нас же и условностей почти не осталось, и в бездны мы уже не глядим.
Илья Рейдерман