|
|
   |
История про то, как, по слову Поэта, «любовная лодка разбилась о быт», привычна, как борщ, который в новой пьесе Александра Марданя является символом семейного единения и социальной стабильности. Пьеса эта была представлена в Одессе, в Еврейском культурном центре «Бейт грант», дважды: под названием «Чет-нечет»— 19 апреля, под названием «Борщ в четыре руки» — 15 июня. Не повезло не только экипажу любовной лодки, но и ее корабелу: постановки оказались слабыми, и в результате пьеса А. Марданя навлекла на себя досадливый зрительский негатив. И все же, на мой взгляд, следует отделить тут «мух от борща»...
Данная пьеса А. Марданя малосценична. Действия, видимого события — нет. Это новелла, построенная как два перемежающихся монолога. Сыграть ее, однако, можно, при условии, что актеры ярко воспроизведут на сцене богатые нюансы характерных обыденных реакций. Причем актерская «самодеятельность» тут не вывезет: нужен «третий глаз».
Фабула новеллы содержит хорошо проработанные подтексты, и марданевские персонажи уже не потчуют нас бородатыми анекдотами. К достоинствам новеллы следует отнести то, что она не предлагает готовых ответов и не подпитывает иллюзии. Нас исподволь втягивают в соразмышление. Искателя сентиментальных встрясок, для которого пафос драматургического произведения сведен к вопросу, «останется» Он с Ней или «не останется», в пьесе А. Марданя подстерегает остроумный подвох.
То, что являлось на одесских сценах с легкой руки этого плодовитого драматурга, носило явные стилевые признаки масс-культуры: примитивное удовольствие от узнавания, обеспеченного набором внешних примет эпохи, подменяло зрителю процесс познания. В новелле «Борщ в четыре руки» автор принялся задавать вопросы, и задал их по делу.
Итак, в одесском «Борще в четыре руки» Он и Она — Павел Савинов и Карина Шрагина: за сорок, в разводе. «Параллельный монтаж» их бесед с самими собою во время параллельной варки борща. Вчера борщ был семейным обрядом, сегодня он — просто блюдо: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Рефлексии на тему, почему она приходит и уходит, — Его дело, в силу рационального мужского начала. Желать, чтобы любовь вернулась, — склонна Она, в силу отмеченного Им свойства женского ума принимать желаемое за действительное. Они перебирают в памяти подробности своей семейной катастрофы, и каждый излагает претензии к своей «половине». Симптоматично, что именно к «половине», которая оказалась несоответственной, но не к себе. Фабула взаимных претензий оказывается настолько симметричной, семейные несоответствия настолько совпадают паз в паз, что лишь где-то посередине спектакля, когда Она говорит о выросшей дочери, а Он — о взрослом сыне, мы понимаем: они не были мужем и женой, они вообще не знакомы.
Доверчивым поборникам «устройства личной жизни» автор забрасывает крючок: Она, с заклиненной входной дверью, названивает бывшему мужу, чтобы выручил, и попадает к Нему, а Он перестает брать трубку. К тому же, как мы узнаем, оба ввязываются в рекламную акцию-замануху, сулящую круиз на двоих, и в финале выясняется, что Он выиграл...
Подначка состоит в напрашивающемся «а вдруг». А вдруг — что? Шило на мыло? Зануду-бывшего-мужа — на такого же зануду, каковым, с трезвой откровенностью, полагает себя Он? При полной симметрии наших семейных крушений и несклонности искать причину в себе самих — что даст нам новая «большая любовь»?
Постановщик одесского «Борща в четыре руки» Наталья Афанасьева дала на сцене эдакую пантомиму безвыходности посредством студенческого этюда «стеночка», с упором ладоней в воображаемое препятствие (в харьковской версии «Чет-нечет» персонажи возились в песочнице, что намекало на их инфантилизм). Об уровне режиссуры можно безошибочно судить по выходу актеров. Герои «Борща в четыре руки» выходят пафосно, многозначительно оглядываясь по сторонам и в потолок, а затем (и не единожды по ходу спектакля) выполняют нечто вроде физзарядки для школьников, под шлягерную музыку, которая, очевидно, должна подбавить соответствующих эмоций. Первейший и дурной признак того, что постановщик не очень представляет себе, как распорядиться актерами. В качестве «актерских приспособлений» (спектакль, как ни верти, «разговорный») исполнителям предложено перетаскивать с места на место какие-то ящики.
К. Шрагина и П. Савинов оказались предоставлены собственному опыту и... собственным штампам. Поэтому хорошая актриса Карина Шрагина впадает в интонационные пережимы мелодраматической «героини» как раз там, где уместны мудрая ирония и тонкая бытовая характерность.
...Зрительские упования на спасительную силу любви, если они и возникают по ходу спектакля, развеивает еще один сюжетный пассаж. Оказывается, Он и Она однажды встречались. Она выронила на снег лопнувший пакет с фруктами. А Он проявил участие, помог собрать и подвез Ее домой. И что им помнится? Ей — явление принца на белом коне: в крутой иномарке — и мгновенный посыл: «А если бы?». Он же сформулировал трактат о вреде «порядочности»: о досаде на бестолковую тетку, которая злоупотребила его благородством. Везти ее пришлось не «тут рядом», а петляя во внутриквартальных проездах, в результате чего поцарапана иномарка — единственное Его трудовое достояние! И, кабы не иномарка, пришли бы в Ее голову мечтательные помышления?..
Что ни говори, разнокачественность мужского и женского и подвохи материального — вечная тема. Пьеса Александра Марданя поднимает эту тему на уровне грустной улыбки мудрого житейского знания. И неча тут «трагедию представлять». Автору же не лишня требовательность: и к себе, и к постановщикам, летящим подчас на его опусы, как мухи на борщ...
Ибо «Чет-нечет» в версии «Театра одесского разлива «Ланжерон» из города Харькова — полная режиссерская беспомощность. Я не одинока в такой характеристике: наслушалась язвительных зрительских реплик во время представления...
Тина Арсеньева