|
|
   |
Алексей Ботвинов, распрощавшийся (поневоле) с оперным театром, будучи музыкантом очень востребованным, выступает в Одессе всё реже. Тем значительнее был для нас концерт пианиста на сцене Одесской филармонии. Зал был переполнен, пришёл, что называется, весь «бомонд».
В ходе своего творческого развития, за которым я наблюдаю на протяжении уже многих лет, Алексей Ботвинов превратился в исполнителя поистине уникального. В условиях бездушного диктата рынка он несёт в своём исполнительстве действительно духовную, высокую ноту. Это в некотором роде подвижничество. В исполнительстве Ботвинова счастливо сочетаются тонкость, рафинированность, концептуальная продуманность — с силой эмоционального воздействия. Энергия «музыкальной проповеди» (так он сам определил в одном из интервью суть своего исполнительства) прорастает сквозь лиризм, придавая произведениям малых форм неожиданную монументальность.
Вслушиваясь в мощные аккорды, я невольно вспоминал строки Николая Заболоцкого, посвящённые музыке: «Вращай, история, литые жернова!». И вот при очередном повороте истории, пусть и медленном для нас, недолго живущих людей, вдруг начинаешь понимать, что вечное не умирает, что, ещё вчера осмеянное как несовременное, оно норовит снова воскреснуть, прорасти сквозь асфальт и бетон. Но неужто кому-то нужно доказывать, что классика жива? Ещё как нужно. Согласно предрассудкам идеологии постмодерна, «вечных ценностей» не существует, прошлое нужно уметь вовремя похоронить и весело поплясать на похоронах. И сколько самоуверенно-глупых «культурологов» внушают студентам: классика мертва! Но мертвы, скорее, многие сегодняшние поделки в музыке, в литературе, в искусстве. Слушая Ботвинова, я понимаю, что такое бессмертие духа в культуре. Музыкант, в сущности, играет не ноты сами по себе. Но нужно суметь, как Ботвинов, вместе с нотами воскрешать и дух.
Ботвинов начал концерт циклом из пяти ноктюрнов Фредерика Шопена. Он играл их так, что хрестоматийно знакомая музыка выстроилась в связный цикл, в некое повествование. Вначале — введение в тему, некая даже наивная, хоть и окрашенная в минор, радость бытия. Но неожиданно мрачный аккорд. А потом нечто — в замедленном темпе, напоминающее шествие. Есть хрестоматийная метафора о музыке Шопена: это пушки, спрятанные в цветах. Сегодняшние исполнители в большинстве своём играют так, что есть только «цветы». А тут перед нами не красивая, изящная «музычка», но грозно рокочущие ноты. В жизни есть драма. И вот её масштаб, на миг явленный, — грандиозный! А потом — нечто интимное, как дневник. Спокойное раздумье.
Импровизация как выплеск накопившейся в отдохнувшей душе творческой энергии. В четвёртом, до-диез-минорном ноктюрне — тончайшая, акварельная поэзия. Одно из откровений шопеновского гения — когда удаётся стать по ту сторону не только бытовых подробностей существования, но даже и самого себя, своей собственной боли. Как будто обретя ту последнюю — невозможную? — свободу. Такая высота духа, такая красота, что на глаза невольно наворачиваются слёзы. Для меня это кульминация всего цикла. Слышишь в музыке танцевальный ритм и невольно задумываешься о том, как гению удаётся совместить самое интимное с самым всеобщим. И произносишь полузабытое слово «народность», которое сегодня почти ничего не объясняет. Вслушиваешься в шопеновское очарование. Но ведь механическая запись — даже самая совершенная — не чарует? Очаровать должен исполнитель — здесь и сейчас, как бы заново рождая эту музыку. И тогда музыка не просто ласкает слух, но доставляет высокое наслаждение.
Пережив восхождение на эти высоты, я уже не в силах был слишком внимательно вслушиваться в балладу Шопена № 1 соль минор — тем более, что Ботвинов играл её, как мне показалось, в немыслимо быстром темпе, демонстрируя фантастическую виртуозность.
А во втором отделении прозвучал концерт для фортепиано с оркестром № 21 до мажор Вольфганга Амадея Моцарта. Замечательный камерный оркестр Одесской филармонии, которым руководит Игорь Шаврук. За дирижёрским пультом — Владимир Дикий. Долгое оркестровое вступление. Как тихо начинают скрипки! Не в первый раз слушаю, как Владимир Дикий дирижирует Моцартом, и всякий раз убеждаюсь: его Моцарт особенный. Как будто музыканты и впрямь из тех моцартовских времён, только париков не хватает. Бодрая пульсация, подчёркиваемая ударными. Оркестрик работает, жизнь идёт, и это нормальная, радостная жизнь. В ней «земное и небесное» существуют не порознь, а вместе. Именно в этом тайна моцартовской гармонии.
Пианист и оркестр взаимодействуют замечательно, и в иные моменты, там, где это требуется, они сплавляются в единое целое. Эмоциональный градус накаляется — возникает радость бытия, гимн земному бытию.
Однако же вторая часть концерта — это как бы фрагмент иной реальности. Райской, что ли? Мы уже не на земле? Звучат только струнные. Вот она, красота в своей чистой духовности, невыносимая красота, доставляющая блаженство и в то же время требующая от нас неимоверного душевного усилия, чтобы пребывать на этой высоте. Не об этом ли сказал у Пушкина Сальери: «Он несколько занёс к нам песен райских, чтоб, возмутив бескрылое желанье в нас, чадах праха, после улететь»? Сальери у Пушкина — обычный человек, как все мы, ему нужны не чудеса, а земные блага, высота его пугает. И в самом деле — в этом эпизоде музыки Моцарта небесная лазурь бездонна: провалишься! Но в третьей части концерта снова звучат деревянные духовые и ударные, возвращая нас в шумную земную жизнь.
О, Моцарт, Моцарт! Публика неистовствует. Крики «браво». И Ботвинов снова садится за фортепиано и играет рахманиновскую Элегию. Рахманинов, прочитанный, как Бах. Печальная красота — не бытовая, а, так сказать, метафизическая. Жажда совершенства. Гармонии. Бессмертия духа.
Илья Рейдерман