|
|
   |
Это строка из новой книги стихов Ефима Ярошевского «Холодный ветер юга», только что вышедшей в Одессе, в АО «Пласке» (см. «ВО» от 5.08.2010). Поэту, в некотором роде олицетворяющему целый период литературно-художественной жизни Одессы и уже два года как уехавшему в Германию, — 75 лет. Стоит уехать из Одессы, чтобы тебя, наконец-то, заметили. Вот и в «Новом мире» напечатали. Это первая книга, более или менее полно представляющая его поэзию.
В новой, довольно объемной книге появилась та полнота контекста, в которой приметы стиля становятся знаками разорванности ткани нашего сегодняшнего бытия. Появились те стихи, в которых в полной мере звучит жажда целостности бытия.
Есть у него в «Живом журнале» замечательное стихотворение «Поэт и дождь» (оно вошло в книгу), и на похвалы друзей он отзывается так: «И еще я тебе скажу: так писать уже почти нельзя, патетика без иронии — гиблое дело, это уже написано…, «эпоха» закончилась, и я закрываю тему...». Он, как бы оправдываясь, высказывает один из главных предрассудков постмодернизма, который как раз надоел своей патетической, возведённой в квадрат и в куб иронией.
В воздухе острая нехватка романтического кислорода, а этот кислород возникает лишь тогда, когда в душе возникают грозы или хотя бы копится предгрозовое электричество. «Это из последних романтических сил написано!» — восклицает Ярошевский. Это романтизм, замешанный, конечно же, на романтической иронии, которая доведена до предельного градуса, вплоть до издевательства над самим собой, до шутовства, юродства, в котором сквозит предельное отчаяние. Тут перед нами нечто иное — не постмодернизм! Здесь — драма. Драма поэта, пробивающегося сквозь глухоту и немоту времени, хорошо знающего «танталовы муки зарытых в землю талантов»…
Лирика Ярошевского — это цирк! Трагический цирк! Прыгая «выше головы», бесшабашно исполняя опасный номер — можно и разбиться. Иные шутки неловки, но всё оправдывает трагическая гримаса, которая внезапно проступает сквозь маску, сквозь грим. Клоун в цирке передразнивает только что показанный очень сложный номер, делая это с нарочитой неловкостью, но в этой неловкости — бездна искусства!
Мне нравится в Ярошевском кураж. В отличие от поэзии, которая носит характер исповеди, в отличие от прямого слова, — слово у Ярошевского «кривое». Помните — «гнутым словом забавлялся»… Это — Арсений Тарковский о своём любимом Мандельштаме. Но это «кривизна», которая не связана с кривдой и, в конечном счёте, всё равно ведёт к правде. Это иронически-трагическое действо, это исступлённая пляска хасида перед Богом.
«Я сижу один. А ночь лежит ничком. Дожил до седин, а кличут дурачком», — пишет Ярошевский в стихотворении, иронически названном «Бессонница. Гомер…». Когда это написано? Сейчас? Тридцать лет назад? Неважно. Правда, в прежних играх в «городского сумасшедшего» не было такого явственного привкуса неизбежной смерти. «Погибнуть страшно. Умереть? Не жить, не чувствовать, не ведать? Нет, лучше жить и лучше тлеть, и знать, что позовут обедать». Или так: «Какие могут быть шутки? Боль входит ко мне, не шутя».
«Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт» (В. Высоцкий). Но нужно уметь жить трагически — эта способность и есть признак поэта. Ефим Ярошевский — из этой исчезающей ныне породы. «Я перебрал во сне твои стихи — и переврал. Наверняка. Прости. Я перебрал... А мне ещё грести против теченья. Но просить прощенья, держа стихи в протянутой горсти, побасенки нехитрые плести уже без божества и вдохновенья? Не стану, Господи прости…». Я заменил бы только одно слово: «я перебрал во сне свои стихи»…
…Слава должна быть честно поделена между Богом, Поэтом и… Валерием Хаитом, вице-президентом Всемирного клуба одесситов, которому удалось найти для издания книги меценатов из акционерного общества «Пласке».
Илья РейдерманПока я жив, я не умру
Это строка из новой книги стихов Ефима Ярошевского «Холодный ветер юга», только что вышедшей в Одессе, в АО «Пласке» (см. «ВО» от 5.08.2010). Поэту, в некотором роде олицетворяющему целый период литературно-художественной жизни Одессы и уже два года как уехавшему в Германию, — 75 лет. Стоит уехать из Одессы, чтобы тебя, наконец-то, заметили. Вот и в «Новом мире» напечатали. Это первая книга, более или менее полно представляющая его поэзию.
В новой, довольно объемной книге появилась та полнота контекста, в которой приметы стиля становятся знаками разорванности ткани нашего сегодняшнего бытия. Появились те стихи, в которых в полной мере звучит жажда целостности бытия.
Есть у него в «Живом журнале» замечательное стихотворение «Поэт и дождь» (оно вошло в книгу), и на похвалы друзей он отзывается так: «И еще я тебе скажу: так писать уже почти нельзя, патетика без иронии — гиблое дело, это уже написано…, «эпоха» закончилась, и я закрываю тему...». Он, как бы оправдываясь, высказывает один из главных предрассудков постмодернизма, который как раз надоел своей патетической, возведённой в квадрат и в куб иронией.
В воздухе острая нехватка романтического кислорода, а этот кислород возникает лишь тогда, когда в душе возникают грозы или хотя бы копится предгрозовое электричество. «Это из последних романтических сил написано!» — восклицает Ярошевский. Это романтизм, замешанный, конечно же, на романтической иронии, которая доведена до предельного градуса, вплоть до издевательства над самим собой, до шутовства, юродства, в котором сквозит предельное отчаяние. Тут перед нами нечто иное — не постмодернизм! Здесь — драма. Драма поэта, пробивающегося сквозь глухоту и немоту времени, хорошо знающего «танталовы муки зарытых в землю талантов»…
Лирика Ярошевского — это цирк! Трагический цирк! Прыгая «выше головы», бесшабашно исполняя опасный номер — можно и разбиться. Иные шутки неловки, но всё оправдывает трагическая гримаса, которая внезапно проступает сквозь маску, сквозь грим. Клоун в цирке передразнивает только что показанный очень сложный номер, делая это с нарочитой неловкостью, но в этой неловкости — бездна искусства!
Мне нравится в Ярошевском кураж. В отличие от поэзии, которая носит характер исповеди, в отличие от прямого слова, — слово у Ярошевского «кривое». Помните — «гнутым словом забавлялся»… Это — Арсений Тарковский о своём любимом Мандельштаме. Но это «кривизна», которая не связана с кривдой и, в конечном счёте, всё равно ведёт к правде. Это иронически-трагическое действо, это исступлённая пляска хасида перед Богом.
«Я сижу один. А ночь лежит ничком. Дожил до седин, а кличут дурачком», — пишет Ярошевский в стихотворении, иронически названном «Бессонница. Гомер…». Когда это написано? Сейчас? Тридцать лет назад? Неважно. Правда, в прежних играх в «городского сумасшедшего» не было такого явственного привкуса неизбежной смерти. «Погибнуть страшно. Умереть? Не жить, не чувствовать, не ведать? Нет, лучше жить и лучше тлеть, и знать, что позовут обедать». Или так: «Какие могут быть шутки? Боль входит ко мне, не шутя».
«Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт» (В. Высоцкий). Но нужно уметь жить трагически — эта способность и есть признак поэта. Ефим Ярошевский — из этой исчезающей ныне породы. «Я перебрал во сне твои стихи — и переврал. Наверняка. Прости. Я перебрал... А мне ещё грести против теченья. Но просить прощенья, держа стихи в протянутой горсти, побасенки нехитрые плести уже без божества и вдохновенья? Не стану, Господи прости…». Я заменил бы только одно слово: «я перебрал во сне свои стихи»…
…Слава должна быть честно поделена между Богом, Поэтом и… Валерием Хаитом, вице-президентом Всемирного клуба одесситов, которому удалось найти для издания книги меценатов из акционерного общества «Пласке».
Илья Рейдерман